Он вдруг почувствовал, что смертельно устал от бесконечного холода, печной гари, гнилых обледеневших щепок, от этой унизительной необходимости бегать по нужде в щелястый, покосившийся, вонючий сортир, в котором, кажется, даже холоднее, чем на улице. Скорей бы весна! И чтобы дождь, и первая зелень, и тепло... Весна! Весной все будет по-другому – и погода, и Клуб, и все на свете.

Вскоре в закопченной печной утробе уже потрескивало и шипело ленивое дымное пламя. Полуразвалившаяся, заросшая сажей труба почти не тянула, дым валом валил в дом, разъедая глаза и вызывая мучительный кашель. Открытая настежь форточка не помогала, а открывать дверь Адреналин медлил. Знал, что открыть все равно придется, но медлил, потому что какой же смысл жечь дрова?

Лед в ведре таять не спешил. Адреналин сбегал во двор, набил снегом закопченную кастрюлю с отбитой эмалью и сунул ее в печку, поближе к огню. В печке зашипело, снег сразу пошел оседать, темнеть, таять, и вскоре в кастрюле его не осталось совсем. Теперь кастрюля была примерно на треть наполнена желтоватой водой, в которой плавали черные крупинки сажи. Адреналин прихватил ручку кастрюли тряпкой, чтобы не обжечься, подтащил кастрюлю поближе к себе и бросил в талую воду три горсти макарон. Сыпанул на глаз соли, подумал, добавил еще, понял, что переборщил, накрыл кастрюлю мятой алюминиевой крышкой, затолкал ее поглубже в печку, в самый огонь, и, пригибаясь в дыму, опрометью кинулся на улицу – нюхать кислород.

Кулинаром он был даже худшим, чем автослесарем, но есть-то что-то надо! А что именно есть и в каких количествах, ему, по большому счету, было безразлично.

На улице было холодно и по-прежнему мело, зато воздух был чистый, морозный, сладкий – не то что в городе. Адреналин немного постоял на шатком гнилом крыльце, вдыхая этот воздух, а потом снова закурил – больше по привычке, чем из-за недостатка в организме никотина и смол. Дверь в сени он закрывать не стал, и из нее лениво выползали, растворяясь в ночи, серые клубы дыма. Адреналин знал, что, когда сырые дрова разгорятся по-настоящему и дымоход прогреется, дыма станет меньше. Тогда дверь можно будет закрыть, и температура в доме мало-помалу поднимется до плюсовой – увы, ненадолго. Впрочем, если забраться на лежанку, на печь, до утра дотянуть можно, да и бутылка водочки у него была припасена.

Он докурил сигарету до фильтра, выбросил окурок в сугроб, подумал и закурил еще одну. Время близилось к полуночи, ни одно окошко в деревне не светилось – бабуси ложились рано, экономили электричество. Темные избы угрюмо чернели под низко надвинутыми снеговыми шапками, из сугробов вдоль улицы вкривь и вкось торчали останки развалившихся заборов и сухие стебли прошлогоднего бурьяна. Это был медвежий угол, утонувшая в снегу дыра на карте, и как-то не верилось, что в какой-нибудь полусотне километров от этого места шумит и сверкает огнями огромная Москва.

Выбросив окурок, Адреналин зябко поежился и посмотрел на дверь. Из двери на снег падал желтый прямоугольник тусклого электрического света. Дыма уже не было – ну, почти не было. Пора было идти в дом, тем более что вода в кастрюле, наверное, уже закипела.

Адреналин сделал шаг к двери и уже взялся за ржавую железную ручку, и тут где-то далеко, за снежными покатыми холмами, возник прерывистый поющий звук. Где-то ехала машина, и ехала, пожалуй, не так далеко отсюда, как показалось вначале Адреналину, – метель глотала звуки и скрадывала расстояния, приводя привычную систему мер и весов в полное несоответствие с действительностью.

Адреналин застыл на крыльце, вслушиваясь в звук работающего двигателя. По ночам здесь никто не ездил, да и днем встретить в здешних забытых богом местах машину можно было нечасто. Раз в неделю в Пригорок приезжала автолавка, и это, как правило, было все – если не считать Адреналинова "Запорожца", разумеется. Сюда даже "скорая" не приезжала, поскольку вызвать ее не было никакой возможности, и с хворями своими местные бабуси справлялись сами, как умели.