– Хватит, – сказал хозяин. – Этот гаденыш обошелся мне дороже, но тебе хватит. Ты же не из-за денег сюда пришел, правда? Хотя в этом мире все так или иначе делается из-за денег. Ну, говори.

Зимин сказал адрес. Кто-то сунул ему в руки задубевший на морозе пластиковый пакет с деньгами, тонированное стекло с противным электрическим жужжанием поехало вверх, двигатели бархатно рыкнули, и вскоре габаритные огни двух машин красными точками затерялись в потоке уличного движения.

Адреналин повесил трубку на облезлый никелированный рычаг и задержался в кабинке еще на несколько секунд, понадобившихся ему на то, чтобы раскурить сигарету. По платформе мело, редкая цепочка фонарей заливала ее жидким желтоватым светом, которого едва хватало, чтобы различить кнопки на корпусе таксофона. Неказистое станционное здание, в котором только и было, что касса да крошечный зал ожидания, слепенько светилось грязными зарешеченными окошками. У входа в зал ожидания сегодня никто не торговал семечками и сигаретами – холодно было, да и поздновато уже.

На пластиковом колпаке кабинки кто-то нацарапал грязное ругательство. Нацарапано было криво и неаккуратно, но старательно, глубоко и жирно – проделка мелкого пакостника, матерный крик одинокой, никем не понятой и никому не интересной души. Примета времени, короче говоря. Чуть ли не век к этому привыкали, теперь не скоро вытравишь. Да и вытравишь ли вообще? Это, наверное, уже записано в генетическом коде: вы нам – лозунг во весь фасад, а мы вам зато – три буквы на том же фасаде, чуток пониже лозунга. Написал, и вроде полегчало. Тоже ведь своего рода лозунг, девиз...

Электричка снова свистнула дьявольским свистом, содрогнулась от головы до хвоста, залязгала буферами, зажужжала, застучала компрессором, плавно тронулась и пошла, понемногу набирая ход, буравя ночь ослепительным лучом прожектора. Миновав платформу, она взвыла, наддала и канула в метель. На платформе сразу стало темнее, и со всех сторон на этот крошечный островок света навалилась метельная черная пустота.

Адреналин поставил торчком воротник облезлой кожанки, поглубже надвинул знаменитую шапку из убитого в доисторические времена кролика и, прикрывая свернутой в трубочку ладонью тлеющий кончик сигареты, шагнул из-под пластикового колпака в снежную круговерть.

"Запорожец" поджидал его на своем обычном месте, похожий в темноте на заметенный снегом стожок. На бугристой от намерзшего снега покатой поверхности заднего стекла какой-то весельчак уже успел вывести пальцем то же словечко, которое Адреналин минуту назад видел на пластиковом колпаке телефонной кабинки. Этого весельчаку показалось мало – видимо, нереализованная творческая натура бурлила в нем и требовала выхода, – и он сопроводил свою надпись незатейливой иллюстрацией, на которой был схематично, зато очень крупно, изображен упомянутый в надписи орган. И надпись, и рисунок уже основательно залепило свежим снежком, так что теперь все это напоминало высеченную в скале пиктограмму. Адреналин немного полюбовался этим художеством, но стирать его не стал, поскольку не видел в таком действии никакого смысла. Со временем само растает и сойдет, так зачем уродоваться, отдирая намертво примерзшую к стеклу ледяную корку? Так даже красивее. Некоторые лепят на стекло наклейки, надписи всякие. Едет по дороге древний "Москвич-412", а на стекле у него огромными буквами написано: "Ралли". И даже по-английски. И никто не удивляется, пальцами не тычет – привыкли.

Лобовое стекло тоже было заметено примерзшим снегом. Адреналин кое-как проковырял, протер в этой корке небольшое, с две ладони, окошечко, чтобы видеть дорогу, и полез за руль.

На приличном удалении от станции в темноте голубыми и желтыми звездочками подмигивали сквозь метель огни поселка. Где-то там, под этими огоньками, проживал, вероятнее всего, веселый автор пиктограммы, украшавшей заднее стекло "Запорожца".