— Да неужели? — Хирт приподнял бровь в притворном изумлении. — Давайте-ка кое-что проясним, Ланс. Раз уж это наш первый разговор за столь долгое время. Никто не лишал меня полномочий, я знаю об этом, потому что знаю незыблемые законы узоргов. Мы следуем им, а не вертим ими, как это делаете вы. Пока я жив, я остаюсь советником принцессы Иджави и могу говорить от ее имени.

Лейст подошел к Елари и присел рядом с ней. Девушка прятала лицо в ладонях. Впрочем, она уже сидела, что казалось Лейсту добрым знаком. Он поглядел на Ирцарио и убедился, что тот, отвернувшись и закрыв глаза, лежит в дальнем углу. Лейст осторожно коснулся волос Елари. Она вздрогнула и, подняв голову, посмотрела на него. Сквозь всю ту бурю эмоций, что читались на ее лице, отчетливо проглядывала радость:

— Ты жив, — шепнула она. — Я не верила. И верила…

— Жив, — кивнул Лейст. — И ты жива.

Она бросила взгляд на Ирцарио.

— Как ты заставил его? — спросила Елари. — Зачем?

— Он сам этого хотел.

Еще один взгляд в ту сторону. Лейст старался оградить сердце от этой нелепой ревности, но получалось плохо.

— Он выживет?

Лейст пожал плечами.

— По большому счету это не так уж и важно.

Она покраснела, но не спрятала взгляд.

— Я понимаю тебя, но…

— Речь не о том. Мы находимся на заправочной станции, которую захватили. Сейчас ее окружают гинопосцы, с которыми этот парень, кажется, немного повздорил. Если они вдруг решат уйти, то их место тут же займут корабли военных. Нам не уйти, родная.

От этого теплого, давно забытого слова из далекого прошлого ее лицо осветилось улыбкой. Потом улыбка померкла, стала горькой, когда пришло осознание других слов.

— Наверное, нельзя жаловаться, — сказала она. — Мы и так зашли гораздо дальше, чем могли подозревать. Ты, я, Ирцарио — все мы уже раз победили смерть, чтобы оказаться здесь.

— Хирт тоже, — добавил Лейст.

— И он?

— Да. Без сознания ты просила меня не доверять ему, но если бы не он, нас бы здесь не было.

Елари посмотрела на затылок Хирта, который что-то яростно доказывал человеку на экране, и кивнула.

— Значит, я ошиблась. «Ну что поделаешь…»

— Думаю, он простит.

— Я не в этом смысле. Вспомнила одно стихотворение. Старое, как сам мир. Хочешь, расскажу?

— Я хочу, — раздался глухой голос Ирцарио. — Хотя гораздо сильнее я бы хотел сейчас чего-нибудь сожрать.

Елари начала говорить, глядя в пространство:

Лейст всегда был глух к поэзии, но в этот раз будто в душе у него что-то надломилось. Он не сумел сдержать слез и отвернулся с деланным безразличием. Чувству, что охватило его сердце, не было названия. Он тосковал о том, чего никогда не видел, о том, что рвалось из межстрочного пространства этого стихотворения. Тосковал о мире, захваченном врагами, о ночных улицах, освещенных фонарями, об улицах, наполненных, несмотря ни на что, любовью. Но здесь не было никаких улиц, никакого мира. Смерть приходилось принимать на уродливом куске металла посреди холодного безразличного космоса. Лейст тосковал о чувстве человека, которому есть, что терять, которому больно оставлять за спиной прошедшую жизнь.

Елари положила руку ему на плечо, будто спрашивая, что случилось. Лейст вздрогнул и, не поворачиваясь, спросил:

— Кто такие «немцы»?

— Не знаю, — сказала Елари.