– Ольдеус и Ланг. Вряд ли. Уж больно разные: два мира – два детства. Ольдеус – мелочь, обычный торчок, ему больше ничего и не надо. Ланг – уголовник, не какой‑то там мелкий нарушитель, в Аспсосе все углы пометил. Ничего у них общего нет. По крайней мере, на первый взгляд.

Свен поменял позу, откинулся на стуле для посетителей. Вздохнул. Внезапно как‑то осунулся.

Эверт задержал на нем взгляд.

Он узнал это выражение лица. С таким идут сдаваться.

Он подумал про Ольдеуса, про то, как устаешь, возясь с мелким торчком, вечно ковыряющим язву в носу. «Идиотов так много, – сказал он про себя, – а жизнь так коротка».

– Пошло оно все. Будь по‑твоему. Одним психом больше, одним меньше – какая разница? Возьмем его в разработку по Лангу.

Автомобиль, который медленно подруливал к воротам, сиял новизной. Такие, стоит открыть дверцу, исторгают запах кожи и новеньких приборов.

Йохум Ланг увидел его сквозь решетку, еще когда проходил мимо главной вахты в тюремный двор. Он ни с кем не разговаривал, никого ни о чем не просил, но сразу же понял, что автомобиль приехал за ним. Это как бы само собой разумелось.

Он коротко кивнул человеку за рулем, и тот так же коротко кивнул в ответ.

Мотор работал на холостом ходу, пока Ланг, выставив средний палец в сторону камеры слежения, мочился на серый бетон. Нет ничего преступного в том, чтобы исполнить ритуал освобождения. Машина ждала, пока он закончит отливать. Ему было в лом снова показывать средний палец, поэтому он просто приспустил штаны и выставил в медленно закрывающиеся ворота свой голый зад. Он знал, что это бессмысленно и выглядит по‑детски, но он на свободе и ему срочно надо убедиться, что ни одна сволочь больше его не унизит. Что теперь он будет унижать, а он ждал этого два года и четыре месяца, ждал, чтобы кончилась вся эта байда. И он хотел, чтоб она закончилась вот так – моча на стене и задница, повернутая к главной вахте.

Он подошел к машине, открыл дверцу, влез в салон и уселся на пассажирское сиденье.

Они оценивающе рассматривали друг друга. Присматривались, сами не зная почему.

Слободан постарел. Ему было не больше тридцати пяти, но длинные волосы на висках уже успели поседеть, а вокруг глаз появились новые морщинки. Он отпустил тонкие усики, и они тоже были тронуты сединой.

После минутного молчания Йохум постучал рукой по ветровому стеклу:

– А ты, я смотрю, приподнялся.

Слободан довольно кивнул:

– Как тебе?

– Понтов много.

– Да это не моя тачка. Это Мио.

– В прошлый раз у тебя была тачила что надо. Отвертка вместо ключа… Она тебе больше шла, ага.

Машина медленно тронулась, Слободан осторожно нажал на педаль газа. Йохум Ланг вытащил из единственного – заднего – кармана брюк билет на поезд, который получил в тюрьме при освобождении, разорвал его на мелкие кусочки и вышвырнул в окно. Он громко выкрикивал на певучем упсальском диалекте все, что думал о властях и их подарках освободившимся зэкам, пока сильный ветер за стеклом автомобиля играл бумажными обрывками. У Слободана зазвонил мобильный, он ответил и поехал быстрее. Позади осталась решетка ворот и высокая серая стена. Метров через двести их накрыл дождь, дворники заработали сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее…

– Я за тобой не сам поехал. Мио попросил.

– Приказал.

– Он хочет с тобой встретиться как можно быстрее.

Йохум Ланг был здоровяком. Широкие плечи, прямая шея, шрам от левого уха до рта – памятка от одного бедняги, который пытался защититься опасной бритвой. Йохум занимал собой треть автомобиля. Он много жестикулировал, разрубая воздух перед собой резкими движениями. Так что теперь, когда он возбужден, места ему надо еще больше.