Тогда она сгребла их и швырнула о стену прихожей.

Она все еще стояла у раковины, когда один из малышей спустился вниз в пижамке и сказал маме, показывая на фарфоровые осколки на полу, что когда чашки бьются, бывает очень громко слышно.

Четверг, шестое июня

Эверт Гренс чувствовал, как болит спина.

Диванчик в конторе крохотный, давно надо его заменить. Спать на нем почти невозможно. Ложь Бенгта, Граяускас и та, другая, на пленке, рука Анни, которую он не может даже сжать, и наконец, слезы, опустошившие его. Одежда помялась, изо рта пахло. Он засиделся допоздна и пытался работать над делом Ланга и Ольдеуса, но Граяускас с подружкой вытеснили все. Они сидели бледные, испитые. Говорили о его лучшем друге, желая ему испытать такой же стыд, какой испытали они. Он попытался заснуть, лег на диван и проворочался до утра.

Он нащупал кассету, которая все еще лежала у него в кармане, и автоматически погладил коробку. Хотелось стереть это дерьмо, но ничего не вышло. Но решение‑то он принял. И оно остается в силе. Кассета должна исчезнуть.

Гренс вышел из кабинета, прошел по пустому коридору полицейского управления, купил в автомате бутерброд с подсохшим сыром и пакетик сока, потом зашел в душ и долго стоял под струей горячей воды.

Я должен прямо сейчас снова ехать к ней.

Сначала привез смерть.

Теперь – стыд.

Все, что произошло в этом чертовом морге, он смыл с себя водой. Он стоял под горячей струей, которая лилась на макушку и стекала по плечам, стоял, пока не почувствовал, что раздражение ушло. Полотенце. Кто‑то его забыл. Вытерся, натянул одежду и вернулся к автомату. Чашка кофе. Черного, как обычно. Он потихоньку просыпался.

– Гренс.

Он услышал, как она его окликнула из комнаты, мимо которой он проходил. Она сидела за столом, посреди кабинета. На столе, на диване для посетителей, на полках высились груды документов.

– Херманссон, что‑то вы рано.

Она была так молода, с выражением ожидания на лице. Через несколько лет оно пропадет. Так бывает всегда.

– Допросы свидетелей из Южной больницы. Есть кое‑что интересное. Хотела просмотреть их в тишине и покое.

– Что‑нибудь, о чем мне следует знать?

– Думаю, да. Я жду, когда распечатается протокол допроса охранника, которого вырубила Граяускас. И двух пареньков, которые смотрели с ней телевизор в то утро.

– И что?

– Граяускас и Слюсарева. Я думаю, они были там обе.

Может, из‑за ее сконского выговора, а может, из‑за спокойной манеры говорить он вслушивался в каждое ее слово. Точно так же, как накануне, в прозекторской, ставшей на несколько часов их штабом.

– Я хочу знать об этом все.

– Дайте мне пару часов. У меня тогда будет полная картина.

– Давайте после ланча.

Уже в дверях он все‑таки сказал то, что должен был сказать:

– Кстати…

– Да?

Сказав А, надо говорить и Б.

– Вы вчера отлично поработали. Ваш анализ. Ну, то, что вы мне тогда сказали. Я с удовольствием буду работать с вами и дальше.

Неожиданно она улыбнулась:

– Похвала из уст Эверта Гренса. Это дорогого стоит.

Пока Гренс стоял там, он что‑то почувствовал. Что‑то четкое, выпуклое. Он не понимал что и почти сожалел, что чувствует это. Чтобы прогнать это, спросил невпопад:

– А кабинет, где телевизор…

– Как?

– Мне там кое‑что нужно… Я там никогда не был, не знаете, где это?

Херманссон встала и рассмеялась. Гренс не мог понять почему. Она стояла и хохотала, пока ему не стало страшно неловко.

– Послушайте, Гренс. Между нами…

– Что?

– А вы раньше хоть раз хвалили женщину‑полицейского?

Она рассмеялась снова и показала на коридор:

– А телевизор там, как раз за кофейным автоматом.