- А кого еще посылать? - с напором спросил Ладыгин. - Кто у нас с твоим боевым опытом остался и с умением из любой волчьей ямы вылезти?

- Ого! - изумился Прозоров. - Дождался я все-таки оценки своих подвигов. Мне как, зардеться?

- На твое усмотрение, - ответил генерал. - Но буду откровенен: приказ от меня тебе не поступит. Рекомендация... да. Поскольку хлопот с твоей переправкой не оберешься, отдел и в самом деле оголится, а, случись с тобой чего, мне эта самодеятельность еще круче станет, чем если в Лондоне их королевский дворец со всей монаршей семейкой к облакам воспарит... Так что сам решай. Или давай скинем тему в ФСБ, транспортникам. По описи, как говорится. И.- с плеч долой! Напишем бумажку и прикроем ей задницы. Ход тебе превосходно известный.

- Обойдемся без бумагомарания, - сказал Прозоров. - Еду. Сейчас на Лубянку, сложу с себя все командировочные полномочия, и... Игра, думаю, стоит свеч.

- Обойдемся... - задумчиво повторил за ним Ладыгин. - Но вот в какую цену обойдутся свечи? А?

Уже поздней ночью, спустившись с шестого этажа желтого старого здания, олицетворяющего для всех граждан России, да и не только ее, бывшее ЧК со всеми ее ужасами и репрессиями, Прозоров, протопав лестницами и переходным коридорчиком, связывающим действующие службы и их рупор - центр общественных связей, вышел из деревянных дверей подъезда 1-А.

Столь путаный маршрут в недрах здания госбезопасности объяснялся тем, что он оставил в машине, стоявшей у фасада "Детского мира", кепку и плащ, а к вечеру над городом грянул обильный снегопад. Путь же от данного подъезда до автомобиля был наиболее краток.

Добрел до личного транспортного средства, опустил на лобовое стекло вздернутый левый "дворник", означавший для комендатуры ФСБ, переодетой в форму ГАИ, а также для местных незашифрованных служб, ведающих парковкой, что, дескать, машина "своя".

Лязгая зубами от холода, уселся за руль, пустил движок. Рассеянно глядя на мельтешащий в свете фонарей первый сырой снежок и малиновые стоп-сигналы, вспыхивающие на светофоре у Политехнического, задумался, отчего согласился на предложенную генералом авантюру.

"Старик начал смелеть, как мальчишка, - мелькали мысли. - Чувствует отставку? Или обрыдло едва ли не полувековое пресмыкание? Наверное..."

А почему он, Прозоров, ввязывается в это сомнительное предприятие по проникновению на судно? Впрочем, ответ прост: устал. Устал от бесконечной полосы нынешнего кабинетного застоя, последних муторных дел, не отмеченных реальным результатом, от скучной квартиры с постаревшей сварливой женой, от острого желания каких-то неясных перемен. Да еще эта грядущая московская зима гнилая и грязная. С вожделением ожидаешь ее конца, дачного отдыха, шашлычков в хорошей компании на природе, а лето опять обманет, промчится - не уследишь, и снова этот серый снег, облепленные грязью машины и тусклые казенные коридоры... Впрочем, и командировочки есть: Чечня, Таджикистан, даже Ирак... Редкие, да меткие.

Эх, вот в чем дело, Иван Васильевич! Застоялся ты! А потому как ни увиливай, а трепещет по-ребячьи твоя душа в предвкушении романтики: подводные лодки, загадочный Бермудский треугольник, если доведется, конечно, его навестить; новая жизнь, новые люди....

Хотя ожидать любви и дружбы от этих неизвестных попутчиков не приходится: если Егоров не соврал и судно действительно перевозит контрабанду, то на борту определенно существуют те, кто ее сопровождает, а значит, предстоит вступать в нешуточное противоборство с врагами.

Что же, не привыкать. Он, в конце концов, опытный боевой офицер. К его шкуре пристреливались афганские "духи", памирские и чеченские боевики, бандиты всех мастей и оттенков; кое-кто целостность шкуры подпортил, но такова ее судьба: воинский кинжал всегда имеет отметины... Хотя бы и от стопорящей скобы в ножнах. Но в отличие от оружия, притупляющегося в схватке, жало бойца схватка правит, как ремень бритву, а уютные кабинетные ножны его как раз неуклонно тупят.