Она жадно припала к моим губам, и я почувствовал, что задыхаюсь. Замахал руками, но тело начало отказывать. Я начал падать, будто в кошмаре. А потом в глаза мне ударил яркий свет, и я услышал спокойный голос доктора:

– Все, теперь все в порядке. Аритмии больше нет. Он просыпается…

– Леха! – Над мной появилось лицо Тоги. – Живой? Фу, и напугал ты нас…

– Лешенька! – Алина гладит меня по щеке, и от этого прикосновения мне хочется плакать. – Все хорошо, любимый. Все прошло.

– Как самочувствие? – спрашивает меня доктор.

– Плохо. Все болит.

– Ничего, сейчас я о вас позабочусь. Отдохнете пару часов и придете в норму.

– Некогда отдыхать, – я сжал в ладони пальцы Алины. – Тога, ты молодец. Ты все правильно просек. Они там, они меня ждут. И теперь я знаю, что им от нас нужно…

– Ты все еще собираешься лезть в это логово один?

– Постой, не перебивай. Им зачем-то нужны файлы Димона. Его программы, понимаешь? Скопируй еще один диск, Тога. И теперь ты уж точно со мной не пойдешь.

– Это еще почему?

– Потому что потому. Высокие технологии, брат. Такие высокие, что выше не бывает. И такая мрачная дьявольщина, что дальше некуда. Демиург умер, и теперь каждый делает свою игру, ты сам говорил. Мы создаем свой финал истории. И нахттотеры тоже.

* * *

Бронеавтомобиль все дальше увозил меня от города апокалитов, и я все больше жалел о том, что сделал такой выбор. Но вернуться обратно было невозможно. Я уже струсил однажды, дал Штаубе превратить меня в убийцу. Решение принято, жалеть о нем буду позже, когда клыки какого-нибудь белесого Ханса прокусят мне сонную артерию. А сейчас надо попытаться справиться со страхом.

Сколько я еду? Два часа, три, больше? Снаружи наверняка уже темнеет. И нахттотеры ждут меня в своем логове. Бессчетное количество раз я проверял свое снаряжение, включал и выключал прибор ночного видения на каске, ощупывал растяжку, в кармашках которой лежат запасные магазины к винтовке, обоймы к пистолету и квантовые гранаты. Ермолай уверил меня, что эти гранаты очень эффективны – вспышку в пять миллионов свечей человеческий глаз перенести не в состоянии, а уж глаз ночной твари тем более. Предупредил, что я сам должен беречь глаза. Я слушал архистратига и понимал, что теперь моя жизнь зависит от мелочи. Неудачный выстрел, неудачный бросок гранаты, неудачно выбранная позиция – и все, конец. Как говорится, шаг влево, шаг вправо и расстрел на месте. Тога отдал мне дозиметр, строго-настрого наказал следить за радиацией. А Алина… Она просто молчала и смотрела на меня. И я ничего не смог ей сказать. Не хотелось говорить избитые дежурные фразы типа «Жди меня, и я вернусь». Только сейчас я, филолог, понимаю, как же трудно передать чувства словами, особенно если эти чувства слишком сильные. Так что мы с моей Кис не сказали друг другу ни слова на прощание. Все слова нам заменил долгий поцелуй, после которого у меня заболело сердце. И я полез в бронемашину, не оглядываясь, чтобы снова не встретиться с Алиной взглядом. Почему-то мне казалось, что она плачет.

Я подумал о Мюррее. Эх, мог бы я сейчас взять этого сукиного сына за горло, придушить слегка и спросить, что же эти уроды на самом деле сделали с Алиной. И делали ли что-то вообще. Может, просто убедили девчонку, что она симбиотик. Внушили, что она способна сделать то, чего не могут другие. Сделали из нее расходный материал. Запланировали для нее героическую смерть. Останусь жив, не я буду, но узнаю правду. Никогда не поверю, что она прошла кибер-репликацию. Не может киборг плакать. Не может киборг испытывать любовь…

Машину вел Анфим Дербник, и за всю дорогу он не вымолвил ни слова.