Мамкин поставила его к косяку.

— Измеряться будем? — спросил Толик.

— Да. Мы давно не измерялись.

Но никакие измерения не понадобились. И так было видно, что Толик уменьшился на добрых три-четыре сантиметра.

А ночью надул в постель. В последний раз он описался полтора года назад.

— Анализы у него в порядке, — сказали в поликлинике. И в умном институте. — Зачем вы так нервничаете? В прошлый раз, когда вы его измеряли, он схитрил, встал на цыпочки.

— Он, конечно, немного отстает в развитии, — добавили там же. — Но он нагонит. Такое случается.

Мамкин перебирала фотографии.

— Вот, — она сунула Папкину снимок. — Вот второй. Вот третий.

— Да, — сказал Папкин, всмотревшись. Снимки были сделаны, когда Толику исполнилось три года. Но сегодняшний Толик ничем не отличался от тогдашнего.

— Свин, — позвал сына убитый Папкин. — Посмотри сюда. Узнаешь?

— Узнаю, — Свин радостно заулыбался. — Это мы на горке. А это я где?

— За городом.

— За каким загородом?

— Покажи мне рот, — потребовала Мамкин.

Толик повиновался и даже высунул язык:

— Э-э-э-э!

— Язык убери. Ты видишь?

— Что там? — с горьким спокойствием спросил Папкин.

— Зуб на месте. Тот, который выпал. Он снова тут.

— Не бойся, сынуля, — встрепенулась Мамкин. — Мы не пойдем к зубному доктору.

— А почему? — в вопросе Толика не было ни страха, ни облегчения.

К зубному врачу он впервые попал в возрасте четырех лет. Непонятности с зубами уже не связывались в его сознании с креслами, сверлами и клещами.

Мамкин смахнула фотографии в коробку, встала и потянула Папкина за рукав.

— На пару слов. Папкин тоже встал и чуть качнулся. От него разило, как от канистры со спиртом.

— Хоть двадцать две пары.

— Возьми себя в руки, — Мамкин вывела его в коридор. — Как по-твоему, чем это все закончится?

— Он исчезнет, — Папкин трагически осклабился. — Его утащит красная рука.

— Я это понимаю. Как он исчезнет?

Папкин задумался.

— Как? Пшик — и нету.

Мамкин закрыла лицо руками. Из-под ладоней послышалось отрывистое взрыкивание, мало чем напоминавшее плач.

— Потом и я пшикнусь, — сказал Папкин. — Достану веревку, подставлю табуретку.

— Заткнись, сволочь! — простонала Мамкин. — Мы положим его в больницу.

— Положим, — не стал спорить Папкин.

Мамкин размахнулась и отвесила ему оплеуху. Папкин схватился за ухо и вытаращил глаза. Он стоял и раскачивался. Мамкин замахнулась снова.

…Толик разглядывал азбуку. Он перелистывал страницы и сосредоточенно мычал под нос знакомые буквы.

Детали конструктора были свалены в коробку, коробка — задвинута в угол. Толик больше не интересовался конструктором.

Рядом с азбукой сидел тряпочный медведь и тоже учился.

— Пойми простую вещь, — голос Мамкин был ровен и бесцветен. — Все произойдет здесь, дома. Никто не даст мне направления в больницу с такими жалобами.

— Ты же только что собиралась его пристроить, — Папкин ничего не понял и остановился на полпути к бару, с занесенной ногой.

— Я о другом, — пробормотала Мамкин. — Позвони Лыковым, попроси у них кроватку.

— Не спеши, не надо гнать гусей…

— Позвони, — упрямо повторила Мамкин.