Этой осенью я мало работал сам. Подгонял, заставлял, назидал. Десяток подчинённых могут выпить все соки и вымотать все жилы. Кто пробовал — поймёт. Мне тут становилось неуютно. Тускул же напротив, чувствовал себя, словно рыба в воде. Поэтому я старался делать согласное лицо каждый раз, когда он принимался распоряжаться.

С резьбами на шесть и четыре совладать мне так и не удалось. Такая ерунда каждый раз получалась, что хоть плачь. То ли вдохновение прошло, то ли удача от меня отвернулась, но более всего я радовался жизни, уходя на охоту или просто бродя по окрестностям и любуясь красотой этих мест. Восточные отроги Верхоянского хребта — места тут волшебные.

Айтал потихоньку тяжелела, но недальние выходы на лыжах вместе со мной проделывала. Пока не пришли настоящие холода и зимние ветры не валили с ног, мы гуляли часок-другой. Тургун, стоя на лыжах, был замечательно неловок и вообще — это тебе не румпель моторной лодки шевелить. Одним словом я с удовольствием жил своей семьёй и не особенно налегал на трудовую деятельность. Так, иногда, что-нибудь помаленьку поделывал, да поглядывал, как другие работают.

Браться за изготовление сложных технических устройств меня категорически не тянуло. Достигнутое состояние станочного парка, позволявшее делать лерки и метчики трёх размеров, оказалось на данный момент избыточным. В том смысле, что спроса на эту продукцию толком не было. Свёрла — да, покупали понемногу у Никодима. Но это был не устойчивый поток, а отдельные события. Одним словом, двигать куда бы то ни было технический прогресс просто не имело смысла.

Потом настало время кромешной тьмы, жестоких холодов и сильных ветров. Заработали в непрерывном режиме наши плавильные печи, и я спохватился — поработал с оловянной рудой. Что замечательно, в ней отыскался цинк в заметных количествах. Не уверен, что его удалось весь извлечь и, скорее всего, он попал в мою бронзу в неустановленной концентрации. Я из неё сделал для своих агрегатов подшипники скольжения, просто потому, что слышал, будто это традиционное решение.

Просто так, не особенно размышляя о возможных последствиях, я наотливал немного подсвечников и пуговиц из олова. Один из отроков, что ездил навестить родное стойбище — а они и в этом году изредка опрашивались на побывку домой — отвез в магазин на Тенки вместе с иглами и эти немудрёные безделушки.

Через месяц прискакал казак от Никодима с посланием. Пуговицы ему, видишь ли, нужны. Много. И разная посуда. Ещё больше. Ну а на словах казак передал, что санные обозы в Вилюйский острог нынче, считай, по расписанию ходят, и в полмесяца оборачиваются в оба конца. Так что оловянная утварь быстро попала в места, где на неё имеется постоянный спрос. Вот так и набрёл я ненароком ещё на одну жилу. А ведь помню — недавно рассуждал о привлекательности добычи этого не слишком хитрого в обработке металла, которого в наших краях изумительно много.

По всему выходило, что есть отличный повод вернуться в края, где жил раньше и где мы повстречались с Айтал. Там как раз находятся богатейшие залежи касситерита. Потолковали мы с казаком, и письмо я отписал купцу длинное и обстоятельное. По всему выходило, что семейству моему предстоит переселение. Но не на пустое же место мчаться?!

Тускулу я объяснил в очередной раз, что если русские узнают о серебре, то из добрых и заботливых сподвижников сразу превратятся в жестоких и алчных хозяев. Они ласковы с нами до тех пор, пока нуждаются в наших трудах и то, только при условии, что делаем мы то, чего они сами не могут. Ну, или если им выгодней купить наше, чем сделать или привезти своё. Но, с другой стороны, подкидывать Никодиму избыток пушнины — это правильно. Чувство долга ему не чуждо, пока необременительно. Так что ничего худого нет в том, что купчина не слишком стеснён в средствах.