Как красив мужчина в лёгком светлом камзоле, с вьющими каштановыми волосами… Как изящны его движения… Вилка с резной рукояткой из кости как нельзя лучше подходит к его внешности и к обстановке, к тарелкам дорогого фарфора, к креслам, обитым мервильской дамаской… К улыбчивой молодой женщине в роскошном домашнем платье, увешанной драгоценностями. К девочкам с завитыми локонами и с жемчужными ожерельями. К императорской столовой…

Семья ужинает. Даже кормилица тут — толстушка в расцвете деревенской красоты, румяная и добродушная. На руках у неё младенец в пелёнках тончайшего полотна, украшенных кружевом и вензелями. Он сладко спит, не слушая разговоры за столом. Он спит и когда кормилица с ужасом смотрит на семейство, корчащееся в судорогах на стульях, на падающих без памяти девочек, на искажённое гримасой боли лицо мужчины, на губах которого пузырится кровавая пена… Всего лишь несколько минут, и они все мертвы.

Кроме кормилицы и младенца. Она дрожит всем телом, точно испуганная молодая лошадь, шарахается куда-то, не выпуская дитя из рук, исчезает за портьерами всего за секунду до того, как столовую наполняют мужчины в чужестранной военной форме.

Глава 15. Вен Северьян, или Нежность женщины

— Вейра! Вейра, что с тобой, девочка моя? Проснись!

Её трясли за плечи, с трудом вырывая из сна, такого реалистичного и близкого, такого ужасающего в своей правдивости… А Вейра кричала, с изумлением слушая свой голос:

— Они все умерли! Все! И я умру! Я уже мертва!

— Ну уж нет! Нет, милая моя! Ты не умрёшь!

— Мастер Виджан… — она наконец проснулась, осознав, где она и с кем рядом на старой, скрипучей кровати. — Ох, мастер Виджан…

— Т-ш-ш, птичка, молчи! Всё будет хорошо…

Губы накрыли её рот.

Руки уложили на подушку, обездвижили своей силой и лаской, обнажили грудь, на миг подставив её под холод остывшей лачуги.

Нога раздвинула колени, не оставляя повода для сомнений и отказа.

Мускус горячего мужского тела, запах самца, уставших мышц, отсыревшей одежды, лошадиной шерсти — всё это опьянило в один миг, заставило Вейру дрожать от нетерпения и предвкушения, да так, что она вмиг забыла о всех несчастьях и мрачных предчувствиях.

О, Творец…

— Что вы делаете? — пробормотала она, помогая полицейскому стянуть с бёдер платье. А он шепнул ей в волосы, не переставая ласкать затвердевший от страсти сосок:

— То, что давно хочу и должен был сделать!

— Что же? — уворачиваясь от настойчивых губ, требовательно спросила Вейра.

— Любить тебя, глупая, глупая девчонка!

И уже не страсть, не похоть пронзили всё её тело, а чистое, не замутнённое бедами и душевной смутой счастье. Такое, от которого хочется плакать и кричать… И, когда Виджан, сминая юбки и рубашку, вошёл в неё одним махом, будто вернулся домой после долгого путешествия, Вейра плакала и кричала, без стеснения, без оглядки, без ложной скромности. Зажмурившись, стиснув углы подушки в побелевших пальцах, ловила долгожданное наслаждение, которого уже не чаяла ощутить после стольких мужчин…

Огонь потрескивал так уютно и так ласково в очаге, что нищая лачуга казалась Вейре маленьким загородным домом четы аристократов. И обнажённый мужчина, в объятьях которого она лежала, нежась и упиваясь гладкостью его кожи, его запахом, в котором неясно мешались не слишком дорогой парфюм и острый аромат пота, был её аристократом, её странной судьбой. Творец, неисповедимы пути твои. Через сколько поворотов ведёшь ты своих детей друг к другу… Что готовишь им завтра?

— Ты спокойна теперь, Вейра?

Губы прижались к её шее, прямо под ухом, а голос снова был прежним — хрипловатым, насмешливым, отвлечённым.