Огонь должен был вспыхнуть, когда публика будет соответствующим образом возбуждена и надлежащим образом подготовлена. Вот в этом был смысл. Костер следует поджигать тогда, когда толпа заполнит рыночную площадь, и нужно быть уверенным что она не разойдется до тех пор, пока не получит своей доли крови и сенсаций. Разве кто-нибудь, находящийся в здравом уме, спалил бы колдунью походя, без рекламы, в связи с чем большая часть горожан оставалась бы в уверенности, что где-то в центре вспыхнул небольшой пожар, но его, похоже, тут же и погасили.

Вопрос, как поведет себя преступник, если увидит, что, вопреки его ожиданиям, безграничная истерика в связи с исчезновением дочки прокурора начата не будет.

Да, это был хороший вопрос. Шацкий встал и начал ходить вокруг своего письменного стола. А за окном царила чернейшая из всех черных ночей. В черной зеленой дыре не мигали желтые огни строительных машин, давным-давно отключили иллюминацию собора. Чернота, и ничего более.

И как он себя поведет?

Поначалу, наверняка, будет ждать. Маленькими глоточками попивать йерба матэ или чего там попивают люди с комплексами, наверняка что-то здоровое, пялиться на экран с «Полсат Ньюс», слушать «Радио Ольштын и каждую минуту обновлять главную страницу местного информационного портала. До полудня будет спокоен, после полудня начнет раздумывать, а в чем же дело, вечером же посчитает, что поведение Шацкого и органов правосудия обязано представлять собой элемент стратегии. Если у него имеются какие-то ходы (о чем подозревал Клейноцкий) в полиции или прокуратуре, он попытается выяснить, что это за стратегия. А если не выяснит, почувствует беспокойство.

И вот тогда он может посчитать, что план необходимо переорганизовать. И что лучше реализовать его с усеченной публикой, чем не реализовывать вообще.

Прокурор Теодор Шацкий пришел к этому выводу, вернулся к столу и тяжело уселся за ним.

Его внутренняя убежденность соглашалась с результатами логических рассуждений: если он желает спасти Хелю, то обязан сделать это сегодня, и обязан сделать все это сам. Посвящать кого-либо в его ситуацию и в его собственные намерения — дело слишком уж рискованное.

У него было полтора десятка часов. Может быть и меньше, но наверняка не больше.

Три часа ночи.

Выбор соответствующей деятельности казался ключевым. Шацкий мог предполагать, что наиболее очевидные решения были предусмотрены его противником, и что они никакого результата не принесут. То есть, бросаться на жену Наймана и его компаньонку просто не имеет никакого смысла. Имеется надежда, что Беруту удастся обнаружить любовницу-призрак, но сам он себе сейчас надеяться позволить не мог. Понятное дело, это поможет, если ее найти, но сейчас следует предполагать, что такого не случится.

Что он может сделать такого, чего еще не сделал, и что является настолько неочевидным, что этот вот чертов псих такого предусмотреть не мог?

Какое-то время он обдумывал вариант, что дело палача с Рувней и Наймана связаны, что мужика без голосовых складок следует приписать к списку жертв вместе с самим Найманом и владельцев ладоней и слуховых косточек. Интуиция подсказывала, что он напрасно теряет время, ведь мужика с Рувней никто не растворил, просто устроил охренительную взбучку за издевательство над женой, случай это не первый и не последний. Наверняка это устроил кто-то из родичей жертвы, какой-то брат или шурин. Вот только взбучка эта была не обычной. Мужик был серьезно покалечен, тем не менее, были приложены старания к тому, чтобы он не умер.

Почему?

Может потому, что и его жена не умерла?

Шацкий постучал ручкой по лежащему перед ним листку бумаги.