Ему было легче представлять смерть Хели, чем то, что она пала жертвой насилия. Что ее затащили в какую-то квартиру, бросили на старую софу или на дизайнерский диван. И явно, что это сделал коллега, знакомый, который мило улыбался и пригласил к себе на бокал вина. Казалось бы, что это лучше соударения с разогнавшимся грузовиком, наверняка лучше, чем смерть. Только прокурор Теодор Шацкий неоднократно вел дела о насилиях, и он знал, что происходит с жертвами. После кражи автомобиля человек приходит в себя и покупает новый. Жертва нападения в темной улочке какое-то время боится гулять после наступления темноты, но жизнь, в конце концов, возвращается в свои колеи. Даже жертвы попытки убийства становились на ноги, когда им помогала ярость и желание мести.

Жертвы насилия в себя уже никогда не приходили. Теория была ему знакома. Он знал, что такое состояние было описано как синдром посттравматического стресса, что часто случалось: травма полностью исключала женщин из семейной, общественной, профессиональной жизни. Неоднократно жертвы насилия попадали в психиатрические отделения, где их лечили таким же образом, как возвратившихся из зарубежных миссий солдат, которые вдели, как мина-ловушка разрывает их коллег в клочья.

Шацкий никогда не слышал о женщинах, которым бы удалось насилие переварить в себе, которые бы потом жили нормально, которые бы забыли. Всякое преступление против жизни и здоровья оставляет свой след, только вот насилие, самое грубое вторжение в человека, нарушение всяческого уровня его приватности и свободы, сведение до состояния куска теплого мяса, в который некто способен запихнуть свой член, это было то же самое, что и выжигание тавра. Не нанесение, а постоянное выжигание. Эхо этого события возвращалось к жертвам не иногда, не временами, но беспрерывно. Все время кто-то держал палку с раскаленным куском железа и прикладывал им к душе. Привыкнуть можно было, но нельзя было не чувствовать.

Первым позвонил Берут. Нет, ничего не произошло. Патруль прошел сквозь черную зеленую дыру с камерой тепловизора, ничего найдено не было. Территория еще раз будет обследована, когда рассветет.

Потом позвонила знакомая Жени. Шацкий чутко следил за лицом своей сожительницы.

— Нигде ее нет, — сообщила та после завершения разговора. Ни ее самой, никого такого, кто мог бы, более менее, соответствовать. Баська на дежурстве до утра, пообещала, что будет регулярно проверять.

Шацкий согласно кивнул.

— И что теперь? — спросила Женя.

— Ничего, — ответил он. — Ожидаем. Еще слишком рано, чтобы заявлять о пропаже, наверняка рано и для начала поисков. Это не четырехлетняя пацанка, а практически взрослая женщина. Статистика на нашей стороне. Самое позднее, утром Хеля должна постучаться в двери, с ужасной головной болью и раскаявшаяся, как обычно и заканчиваются пропажи подростков.

— А если нет?

— А если нет, тогда начнутся лучше всего скоординированные, за всю истории Польши, поиски пропавшего человека, — спокойно ответил Теодор.

Полночь.

Они сидели за кухонным столом, не говоря ни слова. Шацкий уловил себя на том, что прислушивается к шорохам у подъезда, к тихому скрипу старых ворот, выискивает в звуках характерные шаги собственной дочери. Но снаружи царила тишина.

— А нет ли такой возможности, что она сбежала? — спросила Женя.

Шацкий пожал плечами. Он прекрасно понимал, что когда родители упираются в том, будто бы они знают своих детей, это проявление ужасной наивности с их стороны.

— Первая мысль, сомнительно, но когда мы объективно поглядим на ее ситуацию, то такие причины у нее имеются. Сейчас у нее сложный возраст, из Варшавы ее забрали вопреки ее желаниям, вырвали из привычной среды. Она вынуждена жить с новой партнершей своего отца, с нуля выстраивать контакты в школе, у ровесников, искать друзей.