— Ну?

— Неужели она не знает, чем я занимаюсь? Что после двух десятков лет, в течение которых я выслушиваю различных преступников и разбойников, она, по крайней мере, из уважения к отцу должна приготовить какую-нибудь продуманную ложь? Больше всего меня обижает то, что она желает меня обмануть на «отъебись». Тогда я думаю, что она не уважает меня как прокурора.

Лежащая рядом мобилка зазвенела. Шацкий глянул на экран.

Это не Хеля, ни кто-то другой из его адресной книжки, но и не из черного списка.

— Ну вот, пожалуйста, — сказал он, беря аппарат. — Я переключу на динамик, чтобы ты сама слышала, как она выкручивается, что ее телефон разрядился, что поначалу искала зарядку, не нашла, и вот только теперь звонит от подружки, а раньше не хотела, потому что у подружки мало средств на счету. Сама увидишь.

Он нажал кнопку приема.

— Да?

— Это пан прокурор Шацкий? — спросил женский голос. Молодой, но и не слишком молодой.

Теодор Шацкий сглотнул слюну. В голову пришла чудовищная мысль, что звонить может кто-то из полиции или скорой помощи.

— Слушаю.

— Меня зовут Наташа Кветневская, звоню из журнала «Дэбата». Во-первых, я хотела бы представиться, потому что, наверняка, мы будем долго сотрудничать…

— Я уже не работаю.

— Не понимаю.

— Уже начало восьмого. Я сижу дома и ужинаю. Не работаю.

Женя вздохнула и устроила подбородок на сомкнутых пальцах, сладко улыбаясь, явно довольная тем, что может послушать эту беседу.

— Тогда знайте, что мы работаем. В средствах массовой информации рабочее время понятие относительное. Я хотела бы вас прокомментировать сегодняшнее судебное рассмотрение дела пана Адамаса. Что вы скажете по факту того, что художника преследуют, а его работы проходят цензуру функционерами юстиции под предлогом нарушения общественного пространства.

Шацкий глянул на Женю и пожал плечами. Он понятия не имел, о чем идет речь. Та прошептала ему: «И-винь-ский». Тут что-то начало проясняться, по радио прокурор слышал, будто кто-то упоминал Ивиньскому о его прошлом в ПОРП, повесив табличку с соответствующим текстом на депутатском кабинете политика.

Вообще-то говоря, следовало бы попросить позвонить завтра. Вообще-то…

— Поймите верно, что содержание упомянутой работы здесь с делом никак не связано, поэтому наши действия трудно назвать цензурой, — очень серьезным тоном заявил Шацкий в трубку. — Речь исключительно связана с ее эстетикой. Наше учреждение было обязано, что следует из директив Сообщества, преследовать лиц, которые своими действиями делают неэстетичным общественное пространство. Произведение пана Адамаса, по нашему мнению, критериям эстетики соответствует недостаточно.

— Но как вы считаете, какими последствиями могут обладать ограничивающие применения этой директивы?

— Мы оцениваем, что в Ольштыне это будет связано с плановым разрушением около двадцати процентов городской застройки, — сказал Шацкий и отключился.

Женя постучала себя по лбу.

Восемь часов вечера.

Калории, спиртное и компания Жени, хотя все это, возможно, следовало бы выставить и в другой очередности, привели к тому, что его беспокойство несколько стихло. Шацкий не мог вернуться к рутинному нетерпению или, как вчера замечательно выразила его дочь, к ярости. Он посчитал, что еще подождет Хелю, чтобы отругать хорошенько, и только потом отправится спать.

— Ты считаешь, я должен назначить ей какое-то наказание? — крикнул он из большой комнаты Жене, которая отогревалась в ванне.

Та не услышала, поэтому Шацкий взял бокал с вином и отправился в ванную.