Щелк.

4

Холодный воздух отрезвил, но Шацкий до сих пор чувствовал слабость; чтобы прийти в себя, он присел на лавку под зданием больницы. Он, вроде бы как и знал, что увидит в палате, но одно дело знать, а другое дело — видеть. Ему не удавалось выбросить из-под век лежащего на больничной койке тела, более похожего на труп, чем на живого человека. Лица, изуродованного расслабившимися мышцами, обнаженными зубами, видимыми из-под опустившейся нижней губы. Глаз, которые наверняка пытались передать ему какие-то эмоции. Орала ли она на него про себя, когда он сбегал? Ругала? Сухо и по делу обременяла виной за все случившееся?

А самым ужасным был синяк под глазом. Громадный, черно-фиолетовый синяк.

Он сказал то, что должен был сказать, но лучше себя не чувствовал. Скорее всего, потому, что не сказал ей всей правды, всего лишь пару банальных сообщений. Он не сказал, чем на самом деле было вызвано его прибытие на белом коне. Поскольку за этим не стояла ни забота, ни даже самое обычное приличие. А всего лишь чиновничий страх, отчаянная попытка спасти собственную задницу. И что он, к тому же, сделал по принуждению и без всякой охоты.

Шацкий испытывал стыд, что не сказал всего этого, и обманывал себя, что обязательно сделает это когда-нибудь в другой раз. Ведь не было же смысла сообщать женщине, которая чудом увернулась от смерти, что если бы не стечение обстоятельств, один обязательный асессор и начальница, которая в обязательном порядке хотела это дело прикрыть, то вот прямо сейчас ее мать размышляла бы над тем, во что одеть внучка на похороны.

Но этот визит помог ему принять самое важное за всю предыдущую жизнь решение. О нем он размышлял уже несколько дней, но только лишь в больничном коридоре мысль превратилась в бронзовую уверенность.

Он уже не будет прокурором. Данный этап его жизни дошел до конца. Он еще посвятит несколько дней или даже недель на то, чтобы решить загадку Наймана или же передать ее кому-нибудь другому. Еще убедится в том, что Фальк контролирует дело палача с Рувней. Эти два следствия станут последними, которыми он занимается в качестве прокурора.

Шацкий поднялся с лавки и решил пройтись до прокуратуры через старый город. Но на полпути струсил, подумав, что там может встретиться с Фальком или начальницей. Под влиянием импульса повернул рядом со старой ратушей и вошел в свое любимое с недавнего времени кафе. В своей излишней стилизации заведение было удивительно варшавским, и Шацкий чувствовал себя здесь как у себя дома. А помимо того, здесь была превосходная выпечка, а больше всего — безе. Третьей причиной его привязанности к «СиСи» было то, что с того времени, как он махнул удостоверением и злорадно спросил относительно выплаты авторских отчислений, в кафешке выключали музыку сразу же, как только видели его в дверях. Тем самым освобождая его от ужаса польской развлекательной музыки.

Четверть часа спустя, возбужденный кофеином и сахаром, Шацкий склонился над записной книжкой, пытаясь упорядочить галопирующие в голове мысли. Малыш, играющийся возле тела избитой матери — вот что ужасно потрясло прокурором. Чудовищное, давящее чувство вины совершенно разбило его и не позволяло вернуться к прокурорской рутине. А ведь нужно было взять себя в руки, поскольку сенсационные сведения Франкенштейна вызывали то, что дело перестало быть просто любопытным убийством. Оно сделалось приоритетным следствием национального значения.

Шацкий силой заставил себя быть систематичным, написав на странице записной книжки слово «Рувна». Независимо от сопровождающих эмоций — это следствие Фалька, сам он будет ангажирован в него в качестве патрона, но никаких правовых вызовов здесь нет. Как только найдут того перца, Фальк пройдется по нему словно асфальтовый каток, и у него будет первый замечательный обвинительный приговор.

В книжке он записал: «Рувна — Фальк 100 %, возм.