— Ну пока что все это только на бумаге, — заметил Халлоран.

Задребезжал телефон.

— Отдел печати, Кассен слушает. — Его лицо приняло серьезное выражение. — Могу ли я чем-то помочь? Хорошо, тогда увидимся позже.

— Что, проблемы? — спросил Халлоран.

— Это мои друг Лайам Девлин из Тринити-колледжа. Судя по всему, в деревне Килри была стрельба. В хоспис привезли двоих мужчин. Оба мертвы.

Халлоран перекрестился.

— Конечно же, убиты по политическим мотивам.

— Один из них был известен как член ИРА.

— Так вас вызывают? Поезжайте, если нужно.

— Уже нет нужды, — Кассен печально улыбнулся. — Этим двоим нужен теперь патологоанатом, а не священник, монсеньер.

— Естественно. Но тем не менее не хочу более вас задерживать.

Халлоран вышел. Кассен закурил, подошел к окну и посмотрел вниз на улицу. Потом вернулся, сел за письменный стол и снова принялся за работу.

Пол Черни жил непосредственно в Тринити-колледже, что было очень удобно, так как колледж, с точки зрения многих, является центром Дублина. Да и вообще весь этот необыкновенный город производил на него самое лучшее впечатление.

На Запад он перебежал по личному приказу Масловского — с генералом КГБ не поспоришь. В соответствии с планом он должен был попросить убежища в Ирландии. Его международная слава гарантировала, что один из университетов наверняка предложит место. Так и произошло. В результате у Черни появилось прекрасное прикрытие для того, чтобы стать резидентом Качулейна.

Первоначально, когда в Дублине еще не было советского посольства и приходилось работать через Лондон, это вызывало массу сложностей, но когда оно открылось, он получил прямую связь с Москвой через посольских сотрудников КГБ в Дублине.

Да, он провел здесь лучшие годы своей жизни. Дублин оказался прекрасным местом, почти раем, о котором он всегда мечтал, и он научился ценить духовную свободу города и его жителей. Именно об этом он размышлял, когда после обеда шел через Колледж-парк по направлению к реке.

На порядочном расстоянии за ним следовал Майкл Мерфи. Черни, не заметивший слежки, бодро шагал вдоль реки, пока не достиг набережной Ашера. Он вошел в довольно безвкусную викторианскую церковь из красного кирпича. Мерфи остановился снаружи и принялся вчитываться в буквы на облупившейся золотой табличке. Там было написано: «Матерь наша, Царица Небесная», а внизу расписание церковных служб. Исповеди по рабочим дням в час дня и пять вечера. Мерфи нажал на дверь и тоже вошел.

Церковь относилась к тому типу строений, какие богатые купцы возводили во времена расцвета гавани в девятнадцатом веке: с викторианскими витражами, многочисленными фонтанчиками и обычным запахом свечей и ладана. Перед двумя исповедальнями стояло человек шесть. В их числе находился и Черни.

— Ого! — удивленно пробормотал Мерфи. — Да никак на парня снизошла благодать Божья! — Он скрылся за одной из колонн и стал ждать, что будет дальше.

До Черни очередь дошла минут через пятнадцать — двадцать. Он вошел в кабинку, закрыл за собой дубовую дверь, сел и наклонил голову к решетке.

— Прости, святой отец, ибо я согрешил, — произнес он по-русски.

— Не ухмыляйся, Паша, — последовал ответ на том же языке из-за решетки. — Посмотрим, как ты будешь хохотать, услышав мою исповедь.

Когда Качулейн закончил рассказ, Черни спросил:

— И что ты собираешься делать?

— Ну, паниковать-то особенно нечего. Они же не знают, кто я, а после того, как я ликвидировал Левина, наверное, и не узнают.

— А я? — спросил Черни.