На кровати кто-то пошевелился и, разбуженный просочившимся через тонкий занавес светом, вздохнул. Шарп шагнул ко второму окну и распахнул ставни. На шести подставках из темного дерева красовались шесть золотистых париков. На софе, рядом с сапфировым ожерельем и парой сапфировых сережек, лежало небрежно брошенное голубое платье. Недовольный стон повторился уже громче, и Шарп вернулся к кровати и откинул занавес.

— Доброе утро,— бодро сказал он.

И Катерина Вероника Бласкес открыла рот, чтобы закричать.

— Меня зовут Шарп,— сказал Шарп, прежде чем она успела позвать на помощь.

Катерина закрыла рот.

— Ричард Шарп.

Она кивнула, подтягивая к подбородку простыню. На кровати недавно спал кто-то еще — подушки сохранили

оставленную головой вмятину. Головой, Шарп в этом не сомневался, Генри Уэлсли. Бригадир Мун видел, как посол входил в этот дом, и Шарп не мог винить посла за то, что тот не смог отказаться от своей любовницы, поскольку Катерина Бласкес была красавицей. Короткие золотистые, хотя и растрепанные локоны, широкие голубые глаза, маленький носик, роскошный рот и гладкая бледная кожа. В стране, где женщины темноглазы, темноволосы и смуглы, она сияла подобно бриллианту.

— Я тебя искал,— сказал Шарп.— И не я один.

Она слегка тряхнула головой, и жест этот, вкупе с испуганным выражением, убедил его, что девушке вовсе не хочется, чтобы ее нашли.

— Ты ведь меня понимаешь?

Легкий кивок. Она еще выше подтянула простыню, спрятав за ней половину лица. Неплохое место для укрытия, подумал Шарп. Здесь ей ничто не угрожало, и уж тем более лорд Памфри. Все удобства, какие только может создать для любовницы мужчина, Катерине Бласкес были обеспечены. И скрываться здесь она могла долго, по крайней мере, до тех пор, пока слуги не проболтаются.

Взгляд ее прошелся по его потрепанной форме и замер, зацепившись за саблю. Глаза расширились.

— Я был занят прошлой ночью. Ходил за письмами. Помнишь их?

Снова кивок.

— Но теперь я их вернул. Отдал мистеру Уэлсли. А он их сжег.

Она опустила простыню примерно на дюйм и поблагодарила его намеком на улыбку. Сколько ж ей лет? Двадцать два? Двадцать три? Так или иначе, еще молода. Молода и красива. По крайней мере, недостатков Шарп еще не обнаружил.

— Есть ведь и другие письма, не так ли, дорогуша?

Она едва заметно повела бровью, когда он назвал ее

«дорогушей», и качнула головой.

Шарп вздохнул.

— Да, дорогуша, я британский офицер, но не тупица. Знаешь, что значит «тупица»?

Кивок.

— А раз так, то позволь рассказать тебе кое-что. Генри Уэлсли написал тебе много писем, писать которые ему бы не следовало, а ты их все сохранила. Да-да, дорогуша, сохранила. Потом большую их часть забрал твой сутенер, верно? Он собирался их продать, а денежками поделиться с тобой, да только его убили. Знаешь, кто его убил?

Она покачала головой.

— Священник. Отец Монсени.

Она снова вскинула брови.

— Потом отец Монсени убил человека, которого послали, чтобы выкупить их, а прошлой ночью попытался убить и меня. Да только я из другого теста. Ну вот. Теперь у него нет писем и нет газеты, где он их публиковал. И он очень-очень зол. А еще ему кое-что известно. Священник знает, что ты уничтожила не все письма. Что несколько у тебя еще осталось. Ты сохранила их на тот случай, если понадобятся деньги. Когда твоего сутенера зарезали, ты испугалась, прибежала к Генри и наврала ему с три короба. Сказала, что письма украли, что у тебя их больше нет. Но они есть, и они у тебя, дорогуша.

Она качнула головой, но получилось неубедительно.

— Не забывай, дорогуша,— продолжал Шарп,— что священник очень зол. Ему нужны письма.