Он опустился на четвереньки, держа маленькую голову параллельно земле и приникая к ней телом, словно заряжая себя опасностью, оставаясь на месте лишь силой собственного веса. Сейчас его стойка была мне совершенно незнакома, как и его манера покачивать головой. Это был уже не тот парень, который медитировал за ужином полчаса назад. Томас стал кем-то другим, еще больше зверем, чем сама пума. Он словно бы превращался в того, кем всегда должен был быть.

В настоящего стегозавра.

Пума как будто тоже заметила перемену, но еще не понимала, что она значит, поэтому сделала пробный шаг вперед, махнув в воздухе лапой. Кошечка хотела поиграть. Пума то выпускала когти, то снова прятала их. Хищница была готова к бою. Кошечка хотела разорвать кого-нибудь на куски.

Внезапно животное метнулось на стегозавра, стараясь запрыгнуть сверху и целясь Томасу в шею. Все произошло так быстро, что я практически не зафиксировал сам момент атаки, а хвост Томаса уже раскачивался, шипы поблескивали, словно уже были обагрены кровью, и он хвостом схватил дикую кошку за переднюю лапу и скинул ее в грязь.

Снова раздался рев, на этот раз стегозавра. Чудовищный звук, услышав который все окрестные японцы побежали бы за своими справочниками «Как себя вести, если прилетела Мотра».[22] Пума издала ответный рык. Соперники ясно выразили свои намерения.

— И когда вы останавливаете эти бои? — спросил я Цирцею, которая не отрывала взгляда от происходящего.

— Никогда, — ответила она. — Если только… Я решил, что какой-то сигнал все-таки есть, но не успел спросить, какой именно. Издав еще несколько рыков, пума снова кинулась в атаку и запрыгнула на стегозавра, который в свою очередь опустил конусообразные шипы вдоль позвоночника, прижав их к жесткой коже, защищающей его спину и шею.

Видимо, недостаточно жесткой. Кровь брызнула из ран на коже, и стегозавр взвыл от боли, мотая хвостом по воздуху, целясь в пуму и пытаясь помочь себе. Но как только хвост определил местоположение противника, пума спрыгнула со спины Томаса, обнажив незащищенный участок кожи, и стегозавр ударил себя своими же шипами и завопил от ужасной боли. А как завтра-то будет болеть!

Пума снова отслеживала добычу, расхаживая вокруг динозавра и примериваясь, как бы снова на него запрыгнуть и еще больше покалечить. Низ ринга был покрыт лужами крови, растекающейся по поверхности, отчего становилось скользко. Внезапно у меня чуть не лопнули барабанные перепонки. Я осознал, что толпа прервала молчание и теперь выкрикивает какие-то неописуемые слова одобрения на разных человеческих языках и на диалекте динозавров, которого я не понимаю.

Еще один рывок, яростная атака, и вот уже стегозавр лежит на спине, отражая укусы хищника, — его челюсти тянутся к шее, к лапам, к незащищенному мягкому животу. В этот раз хвост движется силой, и Томас контролирует его движения, но толку мало.

Тела катались по рингу, ударяясь о металлическую ограду, лапы переплелись, и никто из противников не мог вырваться.

Я заметил, кроме крови, ожесточения и собственно борьбы, что Томас двигается не так, как все виденные мной когда-либо создания. Это были движения не разумного существа, но и не дикого животного. Он не отражал ударов, не производил выпадов, контратак и вообще не защищался в обычном смысле слова. Как будто смотришь на матч «Вашингтонских краснокожих» с «Филадельфийскими орлами».[23] Но в этой инстинктивной, притом рассудочной, борьбе за жизнь была своя методика, и просто дух захватывало по мере разворачивания процесса, этим зрелище определенно отличалось от схватки «Вашингтонских краснокожих» с «Филадельфийскими орлами».

Шум толпы достиг своего апогея.