— Ну зачем так пессимистично? Давайте познакомимся с вашим сыном. Кстати, он знает о моем визите?

— Разумеется, он знал и был согласен. Я никогда не посмела бы против его воли, но…

— Что-то произошло?

— Мы ждали вас и смотрели в окно. И когда вы появились, я сказала ему, что это вы, а он…

— Что же с ним случилось?

— Он вдруг оттолкнул меня и выскочил из квартиры, как был, без пальто и шапки. Господи, я так волнуюсь… Его что-то гложет последнее время. Вы понимаете меня?

— Стараюсь понять…

Конечно, она должна была вспомнить о нем сразу же! Да что там должна — обязана была! Но сознание, ее собственное сознание, действует точно так же, как сознание всех прочих людей, оно так же не желает хранить в памяти то, что ей вспоминать не хотелось бы, и безжалостно вытесняет оттуда имена и лица людей, отдельные неприятные случаи из жизни и целые неудачные ее этапы.

А уж об этом ей, Ванде, вспоминать почему-то совершенно не хотелось. Но, слава Богу, злополучный ящик любопытной Пандоры оказался путеводной звездой в лабиринтах собственной памяти. Или это бабушка в последний раз, пытаясь искупить свою вину, шлет ей подсказку издалека, из своего странного и непонятного нам мира?

Возможно. Но в конечном итоге это не так уж важно, потому что теперь она точно знает имя, фамилию, домашний адрес ночного убийцы, его привычки, вкусы, увлечения и еще очень многое знает она про него, кроме, пожалуй, ответа на один, самый главный вопрос: где именно теперь он караулит свою очередную жертву?

В этой истории все началось, как ни странно, тоже именно с бабушки. Теперь Ванда помнила это отлично. Был вечер, и она, только что вернувшись после занятий в аспирантуре, пила чай на кухне, когда в коридоре раздалось слабое постукивание тяжелой бабушкиной трости о паркет и через пару секунд торжественная и несколько монументальная фигура бабушки, в старости слегка располневшей и от того еще более значительной в своем спокойном царственном величии, возникла на пороге кухни. Бабушка оглядывала все пространство кухни, частью которого в данный момент была и сама Ванда, взыскательно и по-хозяйски сурово.

— Давно ужинаешь? Что ж не позвала? Я бы помогла тебе накрыть на стол. И сама бы не отказалась от чашки чаю.

— Помогать мне не нужно, бабуля. А чаю я тебе сама налью.

Ванда быстро достала из буфета любимую бабушкину чашку тонкого китайского фарфора, чудом сохранившуюся еще со времен ее, бабушкиной, молодости. Потому каждый раз, когда чашка оказывалась в чьих-то руках, бабушка волновалась настолько сильно, что не могла при всей своей невозмутимости скрыть этого, взгляд ее становился напряженным и буквально пронизывал того, в чьих руках находилась заветная чашка. Ванда, которую с бабушкой связывала совершенно особая, духовная связь, этого момента боялась как огня, потому что волнение бабушки моментально передавалось ей, а взгляд, который вонзала та в трясущиеся руки, мог довершить дело. В один отнюдь не прекрасный момент, в наступление которого Ванда верила свято и боялась пуще судного дня, знаменитая чашка все же выскользнет из ее ослабших рук, и тогда… О том, что последует тогда, лучше было не думать, по крайней мере пока драгоценная чашка все еще находилась в ее руках. Бабушку Ванда обожала, боготворила и во всем старалась ей подражать, но и она вынуждена была согласиться с общепринятым и давно укоренившимся мнением, что профессор Ванда Болеславовна Василевская — самый настоящий, классический даже образец современного деспота. На этот раз, однако, все обошлось счастливым для Ванды образом: чашка благополучно оказалась на столе перед бабушкой, на любимой ее салфетке, и наполнена была крепким ароматным чаем.