|
То есть физиологически он совершенно здоров. Лиза настояла, и он к специалисту обращался, да и во время этих злосчастных свиданий он физическое влечение к даме сердца испытывает, но психологически — а это уже по нашей с тобой части — с ним творится нечто странное. Он к этой девице своей не то что приблизиться не может, но, напротив, с трудом подавляет в себе желание немедленно вышвырнуть ее за порог, словно она не любезная его сердцу красотка, а нашкодившая кошка, или уж в крайнем случае сам бежит от нее, как сказал поэт, «быстрее лани, быстрее…» — как гам дальше, не помню… Вот ведь незадача… а всего Лермонтова наизусть знала! Ну да речь не обо мне теперь. Так вот, Лиза сегодня была у меня. Плачет. Просит помощи. Говорит, что не переживет, если с сыном случится какое-нибудь несчастье. Что такое наша официальная психиатрия, она, на беду свою, знает очень хорошо: мать последние годы перед смертью страдала слабоумием. Потому в психдиспансер не пойдет и мальчика не пустит, а случись с ним что, и правда, скажу тебе, не переживет — он у нее единственное родное существо на земле, и любит она его до беспамятства. Так вот, я ничего ей не обещала, сказала, что подумаю и посоветуюсь кос с кем. Но про себя уже решила предложить тебе этим случаем заняться, потому как это, выходит, все же более по твоей части. Ну так как? Возьмешься ли? Только учти, денег с них брать нельзя, грех. Они теперь совсем обеднели, жалованье у Лизы, я думаю, гроши, а у парня — одна стипендия. Она, конечно, ни о чем таком не заикалась, только я ведь вижу: ботиночки латаные-перелатаные, и пальтишко лет десять уж как бессменно трудится. Да и поговаривают во дворе: зачастила Лиза в комиссионку — то картину снесет, то вазочку какую. Словом, денег не бери. Я сама с гобой расплачусь, не бойся, не обижу!
— Что ты такое говоришь, бабушка! — Да шучу, шучу, что так вскинулась, прямо пантера! Ну что, берешь мальчика? — Взглянуть надо. — Вот и взгляни. Лиза звонка ждет. Позвони нынче же вечером, вот чаю попьем и позвони, и договорись на какой-нибудь день, только не откладывай. Сдается мне, недуг у парня прогрессирует. Через несколько дней Ванда впервые оказалась в той квартире, встреченная пожилой перепуганной и крайне смущенной женщиной. Боялась она за своего ненаглядного Юрочку, стремительно покинувшего дом при виде Ванды. А перед Вандой испытывала страшную неловкость за то, что вышла такая нелепая ситуация. Квартира произвела на Ванду очень странное, двойственное впечатление: роскоши и нищеты одновременно. Она была небольшая и очень тесно заставлена мебелью и разными украшающими интерьер предметами: высокими канделябрами-торшерами, крупными бронзовыми и мраморными статуэтками, которые, впрочем, смело можно было назвать и статуями, картинами в тяжелых золоченых рамах. Все эти вещи, насколько Ванде позволяли судить ее скромные познания в области антиквариата, были если не бесценными, то весьма и весьма дорогими хотя бы потому, что изготовлены они были явно не в нынешнем веке, а вполне могло оказаться, что и не в прошлом, и уже в силу этого могли представлять и художественную, и историческую ценность. Однако все эти антикварные сокровища пребывали в крайне плачевном состоянии: большинство из них нуждалось в немедленном ремонте или, вернее будет сказать, реставрации. Все здесь настолько дышало тленом и запустением, что на стул, предложенный хозяйкой, страшно было садиться, ибо предчувствие, что он при первом же касании немедленно развалится, было отнюдь не вздорным. Чашки и прочие чайные предметы, выставленные несчастной Лизой на стол, были из тонкого, по всему видно — драгоценного фарфора, и покрыты искусной росписью, но большинство из них были от разных сервизов, многие треснуты, а некоторые выщерблены. Да и сам стол покрыт был скатертью ручной работы, из драгоценных кружев, теперь же более напоминающей обрывки тонкой паутины, свалившиеся на его круглую шаткую и скрипучую поверхность откуда-то с потолка. |
