Однако сегодня бабушка сама, очевидно, нуждалась в помощи или по крайней мере совете Ванды и в свойственной ей манере, без долгих предисловий, сразу перешла к делу.

— Ты практикуешь уже который год? — неожиданно поинтересовалась она.

— Второй, ты же сама рекомендовала мне начать работать сразу после института, параллельно с аспирантурой.

— Да, и совершенно правильно поступила, на мой взгляд. Ведь ты не жалеешь?

— Нисколько.

— Так вот, собственно, спросила я тебя об этом, дабы убедиться еще раз, что с легкой совестью могу рекомендовать людям обращаться к тебе. Два года — это, по моему разумению, уже вполне достаточный срок для профессионального становления, а быть может, и возмужания. Впрочем, не прими это в качестве комплиментов себе.

— Как можно, бабуля!

— И не иронизируй, будь добра, стара я слишком, чтобы выслушивать твои ироничные реплики.

— Прости, бабушка.

— То-то. Так вот. С соседями ты, по теперешнему московскому обыкновению, не знаешься, так, разве что со сверстниками и товарищами по играм. А я, древняя, живу по старинке, потому многих знаю здесь от рождения. Так вот, в одиннадцатом подъезде, это в другом конце двора, живет семья Захарьиных. Впрочем, когда-то жила семья. Теперь уж большинство из них умерло, осталась одна дочь, дама бальзаковского возраста, и сынок ее, поздний ребенок. Ему вроде бы только исполнилось двадцать, студент. Захарьины — семья в России известная, предки вроде даже князьями были, но уж точно, что род дворянский. Однако, знаешь, точно по Чехову, вырождались они как-то незаметно, старики умирали, дети их, пройдя через сталинские лагеря, тоже долго не протянули, словом, осталась в живых одна внучка. Я ее девочкой помню, но теперь уж и она состарилась, однако поздно довольно, лет в тридцать, наверное, все же сходила замуж, да неудачно: быстро расстались, вот только сыночка и народила. Про мужа ее я ничего не ведаю, вроде бы он в каком-то институте что-то там изучает или преподает, но фамилия у него, скажу я тебе, премерзкая — Кузякин. Сучья прямо-таки какая-то фамилия, прости, Господи, мой грешный злой язык! Так вот Лизонька, а нынче Лизавета Андреевна, теперь, стало быть, Кузякина и сынок ее, Юрочка, — тоже. Она историк, служит в каком-то большом архиве, он учится на историческом в университете. Такая вот семья. Живут, как ты понимаешь, скромно, но дружно. На удивление дружно, по нынешним временам. По крайней мере Юрочка этот с Лизой всеми своими проблемами делится, вроде как с сестрой, а может, даже как с приятелем, что уж тем более странно само по себе, без всякой привязки к теперешним нравам молодежи, И последнее время стали откровения эти Лизу все более тревожить и пугать. Ей кажется, и с ее слов я тоже склонна так полагать, что с мальчиком творится нечто странное. Он, судя по материнским рассказам, отменно хорош собой, умен, не замкнут, весел даже: в доме у них постоянно толпятся его сотоварищи, и девицам тоже дорога не заказана — словом, нормальный молодой человек, в меру повеса, в меру школяр. Женским вниманием не обделен: Лиза говорит, девочки на него засматриваются и звонят, а те, которые посмелее, и с ней разговоры заводят ласковые — пытаются мосты навести. Словом, все вроде как складно выходит, жить бы им да радоваться. Однако вот какая незадача. Юрочке этому, как признался он матери, многие девочки нравятся очень и некоторые из них отвечают ему откровенной взаимностью. И вот когда, по вашему нынешнему, гадкому довольно, скажу я тебе, обыкновению, сразу же, при первом знакомстве, без ухаживания и, упаси Боже, сватовства, остаются они наедине, чтобы, так сказать, слиться в экстазе, с мальчиком происходит конфуз.