Что же удивительного в том, что разговор получился странный и весь какой-то на полутонах, полунамеках, словно каждый из собеседников несказанно рад был возможности поговорить, с одной стороны, и радостью своей словно боялся спугнуть эту удивительную, чудесную, из мечтаний сотканную возможность — с другой. Конечно, странно.

После памятной осенней истерики, которая случилась с ней в пустой квартире возле большого зеркала, когда Татьяне ясно привиделось, что оттуда, из мерцающей матовым светом глубины за ней насмешливо и презрительно наблюдает Ванда, она испугалась не на шутку. Эта истерика была не в пример другим, которые Татьяна привычно закатывала ежедневно. Тогда она впервые поняла, что нервная система ее не просто издергана, а сознание не просто измучено погоней за недостижимым результатом, — дело обстояло гораздо хуже. Татьяна отчетливо осознала и даже решилась произнести вслух страшный для себя вердикт. «Я схожу с ума, — твердо сказала она себе, но следом возникла иная, спасительная мысль: — Если я это понимаю, значит, дела обстоят не так уж плохо и обратная дорога мне не заказана. Да, случился срыв, серьезный, тревожный. По существу, одной ногой я уже шагнула туда, за грань сознания, и побывала в сумрачном мире умалишенных, беседуя с собственным отражением в зеркале и воображая при этом черт знает какую чушь. Но я же вернулась!»

Это было правдой. Провалявшись несколько минут в глубоком обмороке на мраморном полу сияющей ванной комнаты, Татьяна довольно быстро пришла и себя, вероятнее всего, от боли в порезанных осколками зеркала руках, и первой мыслью, посетившей ее сознание, пока она осторожно поднималась с пола, перевязывала обильно кровоточащие раны и собирала осколки зеркала, была мысль именно о том, что она сошла с ума. Это так напугало Татьяну и оказалось столь существенной встряской для нее, что она внезапно увидела себя как бы со стороны, со всеми своими фантазиями, бессмысленными надеждами и обезьяньими потугами подражать ненавистной Ванде. Увидела и ужаснулась, как глубоко недуг въелся в ее сознание, как послушно оно шагает за ним по призрачной, извилистой дороге, ведущей в туманное, обманчивое царство безумия.

Озарение длилось довольно долго, и поведение Таньки на этот период изменилось самым радикальным образом. Прежде всего она перестала посещать свою просторную квартиру на Бульварном кольце, оставила попытки найти клиентуру как психоаналитик, перестала ходить на лекции в институте и вообще начала вести себя, как все дамы ее круга, не получившие хорошего образования и потому лишенные возможности работать творчески, зато имеющие в распоряжении состоятельных мужей со всеми вытекающими из этого обстоятельства возможностями.

День она проводила, курсируя между косметическими салонами, фитнесс-клубами, дорогими бутиками и модными столичными тусовками. Однако деликатесный корм, что называется, оказывался совершенно не в коня, и с каждым днем такого приятного во всех отношениях времяпрепровождения Танька становилась все мрачнее и мрачнее, тоскливая затяжная депрессия окутывала ее своим беспросветным облаком, свинцовой тяжестью холодного отчаяния ложилась на плечи. И подкашивались колени, не было никаких сил, чтобы встать, привести себя в порядок и снова ехать куда-то в шумную, безразличную ко всему, холодную и чванливую людскую толпу. Однако и дома в четырех стенах тоска тянула к ней свои липкие, холодные щупальца изо всех углов. А сон, проклятый, бежал от нее как от прокаженной, и только верная подружка бессонница упрямо обметывала глаза синим и красным: синим — размытыми густыми тенями, наполнявшими глазницы, и красным — тонкой каемочкой по кромке век.

Проклятое наследие Ванды — ее уроки и вся она со своими работой, дружбой, любовью и творчеством — стояло стеной между Танькой и теми маленькими радостями жизни, которым беззаботно предавались и были совершенно в том счастливы тысячи таких же, как она, обыкновенных женщин.