— Оранжевая «лапша»? — неожиданно вспомнил Подгорный. — На Иришке была оранжевая «лапша», такая была у тебя в институте, я помню. Но у нее была новая, я даже знаю фирму — «Гуччи», она как-то к слову похвасталась.

— Да, именно оранжевая «лапша». С нее все и началось. Когда тело Иришки грузили в фургон, мешок порвался и я увидела руку и кусочек кофточки: мы как раз проезжали мимо. Конечно, у нее была новая, а мне в институте никакой «Гуччи» даже присниться не мог. Моя, по-моему, была из Прибалтики, по тем временам — тоже верх совершенства. Потом была продавщица из супермаркета, на ней был целый «мой» комплект: вязаные шарфик и перчатки в леопардовом стиле. Мне такие же много лет назад привезла бабушкина коллега профессорша из Сорбонны. Теперь «леопардовый» или «тигровый» стиль снова в моде: платья, куртки, джинсы… Но на ней были именно перчатки и шарфик — точная копия моих. Может быть, кстати, тоже французские и не исключено, что той же фирмы. Но это не важно. Главное: точная копия моих. И наконец, Снегурочка. Тут ситуация еще интереснее. Вот на ней была именно такая же куртка, какую я носила в институте. Не современная копия, а именно та, старая. Знаете, такое бывает, некоторые женщины, особенно не слишком избалованные достатком, оставляют вышедшие из моды, но хорошо сохранившиеся вещи на всякий случай: на дачу, в поход, еще куда-нибудь, где не требуется быть «при параде». И пот такие шмотки лежат-лежат где-нибудь в дальних уголках шифоньеров или вовсе на антресолях, а потом вдруг раз — и снова оказываются на обложках модных журналов. Честно говоря, когда я вижу женщин, одетых в такие вот забытые вещи, мне всегда немного жаль их, потому что большинство окружающих их, как правило, ровесники, и более того — ровесницы; уж они-то все прекрасно помнят и без труда отличают хорошо сохранившееся старье от новомодной штучки. Так что эффект достигается прямо противоположный желаемому: вместо моложавой модной дамы все видят плохо скрытую бедность бывшей записной модницы и кокетки. Но я отвлеклась, простите. Все это чисто дамские наблюдения и размышления. К нашей проблеме непосредственное отношение имеет лишь то, что на Снегурочке была точно такая же куртка, в какой я щеголяла лет двадцать назад. Таковы факты, Олег. Достаточно вам?

— Более чем. А насчет материального положения вы правы. Снегурочка, в смысле Елена Ткаченко, действительно последнее время была без работы и, можно сказать, бедствовала. Но это так, к слову. Значит, нужно работать с вашими знакомыми, друзьями, вероятнее всего — с клиентами. Они у вас, как я понимаю, публика весьма специфическая, в том смысле, что… — Морозов несколько замялся, подбирая слова, и Ванда не без иронии продолжила его фразу:

— …что вы не видите большой разницы между психологией и психиатрией. Увы, вы не одиноки.

— Нет, я не совсем это хотел сказать, — начал было Морозов, но молчавший доселе Подгорный перебил его самым решительным образом. Голос его обрел прежнюю силу, и прозвучавшая фраза показалась присутствующим даже чуть более громкой, чем следовало.

— Да с кем вы там собираетесь работать? Какие, к чертовой матери, клиенты? Говорил я тебе, говорил с самого начала: Танька это. Просто этот проклятый псих отвлек внимание и карты спутал. А теперь я совершенно уверен: все это Танька, ее рук дело. Вы же ее не видите, а я почти каждый день общаюсь! Вы меня послушайте, господа хорошие!

— Погоди, дорогой, ты ведь утверждал, что она свихнулась от ревности и убивает всех твоих подружек или потенциальных подружек, насколько я помню. Я-то здесь при чем?

— Я ошибался.