— Почему? — быстро спросила Ванда. И сама тут же высказала предположение: — Потому что он им знаком.

— Возможно, — согласился Морозов, — тогда укрепляется версия о том, что он живет в этих домах.

— Равно как и та, что на нем форменная одежда: чего пугаться милиционера или грузчика?

— Тоже правильно. И наконец, следы — он их не оставляет. То есть, возможно, и оставляет, но нельзя с уверенностью сказать, что это его следы. Понимаете: проходной двор, когда обнаруживают тело, начинается суета, возня, в общем — следов множество, но какие его?..

— Понятно. И что ты еще говорил про женщин определенного типа? — все более мрачнея, продолжай выяснять Подгорный.

Ванда опередила Морозова с ответом, что было не сложно: тот откровенно медлил.

— Моего типа, Витенька. Моего, родимый. Высокие блондинки с распущенными волосами. Худощавые, хотя приятнее звучит — стройные. Красивые, кстати, или по крайней мере интересные, уж простите за нескромность.

— Все правильно, Ванда Александровна. Я как раз хотел сказать, чтобы вы поосторожнее… — Морозов снова заерзал на высокой гобеленовой подушке, иены швам некоторую неловкость.

Господи! Подгорный враз помертвел лицом и уставился на Ванду с таким ужасом, словно уже лицезрел перед собой труп. — Так ты поэтому нас вызвала?

— Да, поэтому. Но меня интересует еще кое-что. То есть возникло у меня одно совершенно нелепое на первый взгляд предположение, но проверить его необходимо. Собственно, для этого вам, Олег, и пришлось добывать, уж не знаю каким трудом, эти милицейские бумажки. Меня интересует, во что были одеты все три женщины, причем желательно подробное, до мельчайших деталей описание.

— Нет проблем, Ванда Александровна. Вот протоколы по каждому делу, вот… — Морозов полистал страницы, отыскивая нужные места. — Вот… вот… и вот подробное описание вещей, которые были на женщинах. Да, собственно, вот и фотографии, здесь тоже кое-что можно разглядеть…

Ванда подвинула бумаги к себе. Нелепое ее предположение, равно как и нелепые ночные страхи, сейчас могло развеяться стремительно и безвозвратно, как тает облачко сизого табачного дыма, несколько коротких мгновений покачавшись в воздухе и сразу же навсегда растворившись в вечности. Однако все могло произойти с точностью до наоборот, и тогда неясный кошмар, напротив, с неизбежностью должен был обрести вполне осязаемые четкие формы, но разящий ужас его от этого отнюдь не стал бы менее удушливым, а опасность, которую он таил в себе, не утратила бы своей смертоносной силы.

Ванда вчитывалась в штампованные формулировки милицейских протоколов. И весь необъятный, многогранный ее мир в эти минуты втиснулся между казенных строк, сочился по их узким прямым протокам, пульсировал в неровных пробелах, разделяющих слова и фразы. Здесь, в тернистых дебрях сухих, отстраненных описаний чужой мученической смерти, скрывалась, как в том самом приснопамятном яйце, и тайна ее жизни. И далее события вполне могли развиваться по хорошо всем известному сказочному сценарию: кто-то спугнет зайца и настигнет его метким выстрелом; из чрева зайца вылетит селезень, но и он падет, сраженный точно пущенной стрелой; и выкатится из чрева селезня яйцо.