— Я — секретарь Ванды Александровны Василевской. — Если вы помните, Михаил Борисович некоторое время назад у нас консультировался, и я бы хотела сейчас… — Татьяна уже прикусила язык, попыталась выровнять ситуацию, сообщив, что Михаил Борисович консультировался не у Ванды Александровны, а «у нас», и готова была выпутываться из собственного капкана дальше, но старушка перебила ее неожиданно желчным и даже злым замечанием. Впрочем, ее можно было понять.

— В конторе вашей Ванды Александровны, милочка, очевидно, творится полный бардак! — Невидимый «божий одуванчик», как, судя по голосу, окрестила ее Танька, употребила именно эти два никак не укладывающиеся в сложившийся образ слова «контора» и «бардак». «Старушка не так уж слаба и любезна», — констатировала про себя Танька, а ее собеседница между тем продолжала: — Иначе вы наверняка бы изволили помнить, что минуло уже три с лишним года, как Мишенька покинул этот мир. И ваша разлюбезная Ванда Александровна лично почтила своим присутствием его отпевание и погребение. Стыдно, милостивая государыня, упускать из виду такие обстоятельства!

— Простите, Бога ради, — ошарашенно пробормотала Танька, но старуха уже бросила трубку: в ухо ударили короткие гудки отбоя.

«Да, ситуация. — Татьяна испытывала двойственное чувство — разочарование и одновременно желание посмеяться, поскольку история получилась вполне в жанре черного юмора. — Однако Ванду она, похоже, не очень жалует», — не без удовольствия констатировала Танька, но тут же критически одернула себя: раздражение старушки могло относиться не к Ванде, а к се, Танькиной, «забывчивости».

Но как бы там ни было, номер один в списке оказался так же бесполезен, как и прочие одиннадцать номеров. Более того, при изрядной доле воображения можно было придать такому повороту событий символическое, причем весьма негативное значение. Но Татьяне эта мысль почему-то не пришла в голову, сейчас она была запрограммирована на успех и потому, напротив, сочла, что таким образом некие ведущие ее теперь силы просто не оставляют ей выбора.

Второй номер из списка она набирала гораздо более решительно.

На том конце провода отозвались практически сразу же, и в этом усмотрела Татьяна еще одно доброе знамение свыше.

В эти минуты она ошибалась, возможно, самым роковым и страшным образом в своей жизни, но знать этого до поры ей было не дано.

— Добрый вечер, — произнесла она, обращаясь к невидимому собеседнику, стараясь вложить в голос как можно больше тепла и обаяния.

Как, впрочем, и всегда, Ванда оказалась права, и на следующий день нервный — даже через дверь ощутимо было, как ключом бьют эмоции у того, кто вдавил палец в кнопку, — звонок прозвучал у ее порога несколькими минутами раньше назначенного срока.

Самым толковым специалистом в службе безопасности Подгорного оказался довольно молодой, лет двадцати пяти, человек, даже отдаленно не напоминающий агента спецслужб, по крайней мере в привычном благодаря кино и телевидению образе. Этот как раз-таки был полной противоположностью: невысокий, щуплый паренек с невыразительным узким лицом, к тому же отличающимся заметно нездоровой кожей, с глазами маленькими, бесцветными и отнюдь не проницательными. Одежда его была тоже серой, неброской и не то чтобы плохой или совсем уж убогой, но как-то слишком похожей на одежду тысяч и миллионов прохожих, раствориться в толпе которых ему не составило бы ни малейшего труда. «Может, его и держат именно в этих целях?» — бегло подумала Ванда, но выводы оставила на потом.

Сам Подгорный был совершенно в своем репертуаре, с которым практически сжился еще в дни первых осенних трагедий, то есть сильно напуган и от этого раздражен, суетлив и многословен.