— У ребят с самого начала были сомнения но поводу этих двух женщин, — неловко ерзая на стуле, сообщил Морозов, словно разделяя вину тех самых ребят, решивших оставить при себе своп обоснованные сомнения, — но их собственное непосредственное начальство ни за что не желало упускать такую возможность: списать сразу четыре «глухаря». В общем, решено было не дергаться.

— И предоставить второму маньяку полную свободу дальнейших действий.

— Ну, маньяк или не маньяк — полной ясности не было. Два трупа — это могло быть и случайностью. К тому же поначалу казалось, что вообще — один труп. Мы-то знали, что Ирина Рогозина — знакомая Виктора Михайловича, так что ее вполне можно было оставить в общем списке.

— Не хватало только записки.

— Да. Но это было первое убийство. И он мог еще не додуматься до записок, или забыть, или потерять. В общем, насчет маньяка окончательно ясно стало только теперь, после Снегурочки.

— И что они там думают, ваши ребята?

— Они работают, Ванда Александровна, можете не сомневаться, с учетом, так сказать, предыдущих дел. Постановления об объединении пока не вынесено, но не исключаю, что это произойдет в ближайшее время. Слишком уж все очевидно…

— Что вам так очевидно, может, кто-нибудь все-таки изволит поделиться со мной? — впервые вступил в разговор Подгорный. До этого он мрачно пил кофе и внимательно слушал диалог Ванды с Олегом Морозовым. Многое, безусловно, было понятно уже и ему, но их солидарная абсолютная уверенность в чем-то таком, о чем он только догадывался, все-таки сильно раздражала его.

— Очевидно, Виктор Михайлович, что параллельно с «нашим», так сказать, маньяком в районе начал действовать еще один. Его жертвами становятся одинокие женщины определенного внешнего типа. Он поджидает их во дворе, начиная примерно часов с одиннадцати вечера и вплоть до рассвета, как в случае, извините, с Рогозиной, и убивает. Убивает всегда одинаково: одной рукой душит жертву, а другой наносит удары в область груди или солнечного сплетения острым режущим предметом, чем-то вроде тонкого кинжала. Удары, как правило, с первого же раза смертельны, в крайнем случае со второго. Жертвы погибают довольно быстро. Потом он оставляет их на месте и уходит. Не насилует, не грабит. Просто уходит.

— И что же, никто ничего не видел за все это время? Они что, не кричат? Он что, следов не оставляет? — Подгорный вновь начал заводиться. «Более всего его травмирует и даже парализует необъяснимость отдельных фактов и ситуаций, — про себя констатировала Ванда. — С любым, даже самым жутким убийством, если ясен мотив и в наличии палач, он смирится легко и без особых душевных колыханий. А неизвестность его страшит больше всего, он боится тогда, когда не знает, чего именно бояться».

— Отвечаю по мере поступления вопросов, — невозмутимо отозвался Морозов. — Свидетели отсутствуют, хотя работа проведена основательная. К сожалению, ни в окно, ни проходя мимо, ни выгуливая собаку, словом, ни при каких случайных обстоятельствах никем он замечен не был. Тут могут быть разные варианты: к примеру, он жилец дома и соседи просто не обращают на него внимания, или на нем какая-нибудь форменная одежда, скажем, милиционер, или монтер, или грузчик — такие персоны, как правило, тоже остаются незамеченными. Они — как предмет интерьера. Или он сидит в машине — вон их сколько припарковано вдоль тротуара — и тихо выжидает жертву. Теперь насчет крика. Похоже, никто из них действительно не кричал, просто не успевал, он сразу же наносит удар ножом, при этом, напомню, вторая рука сжимает горло — не очень-то покричишь.