— Послушай, матушка, ты когда-нибудь все-таки доведешь меня до инфаркта. Звонишь, вопросы задаешь какие-то непонятные, я бы сказал даже — страшные вопросы, пугаешь, потом, ничего не объяснив толком, трубку швыряешь… Я всю ночь не сплю…

— Здравствуй, Витя. Пожалуйста, перестань частить и сучить ногами в коридоре — это несолидно. Раздевайся, проходи. И вы, молодой человек, гоже проходите, пожалуйста. Кстати, как мне вас величать?

— Олег. Олег Морозов.

— Ну, и на том спасибо, что не Павлик. Простите, это меня ваш шеф настроил на иронический лад.

— Олег, между прочим, бывший сотрудник МУРа, весьма перспективный и подающий большие надежды. Да. Так что мы его с трудом переманивали и с еще большим трудом «отбивали» у тамошнего начальства, чтоб ты знала на всякий случай.

— Это радует, ну, проходите оба, и будем разговаривать. Чем изволите разбавлять беседу: кофе, чаем?

Через полчаса беседа наконец вошла в нужное русло, исчезли неизбежные скованность и напряженность первых минут общения, даже Подгорный успокоился вполне и Ванда перестала язвить по любому удобному и неудобному поводу.

Они пили кофе на ее просторной кухне-столовой, куда по настоянию бабушки, разломав стену-перегородку в типовой квартире (что в те времена было делом неслыханным), втиснули наследство, полученное бабушкой еще в далеком девичестве: громадный буфет черного дерева, такой же массивный обеденный стол на монументальной ноге-лапе, вроде бы заимствованный на время у жуткого чудища, и оставшиеся от двенадцати семь стульев из того же гарнитура — массивные, с гнутыми дугами спинок и слегка продавленными сиденьями, на которые с бабушкиных еще времен полагалось класть мягкие подушки, обтянутые гобеленовой тканью. Комплект дополняла столь же монументальная этажерка и пара высоких тумбочек непонятного назначения. Ванда ставила на них большие вазы с цветами — получалось торжественно. Вообще же теперь, когда времена и вкусы наскоро просвещенной общественности вновь стали поворачиваться в правильную сторону: антиквариат перестали называть старой рухлядью и его, как и полагается во всем мире, начали покупать в дорогих магазинах, а не подбирать на соседней помойке, — все это несколько мрачноватое великолепие сильно прибавило квартире респектабельности и некой даже помпезности, что Ванду, в общем, устраивало. По крайней мере сейчас она предпочитала не вспоминать долгие, доводящие ее до злых упрямых слез дискуссии с бабушкой по поводу именно этой вечной, как запоздало понимала теперь Ванда, мебели, которую она, по молодой и щенячьей глупости своей, все порывалась заменить на модный в ту пору пластик хлипких кухонных гарнитуров. Слава Богу, бабушка не дрогнула и позиций своих не оставила.

Олег Морозов, похоже, оказался действительно толковым и расторопным парнем — по крайней мере из того немногого, что смог ему определить в качестве задания Подгорный, только сейчас начинающий вникать в суть проблемы, бывший сыщик сделал совершенно правильные выводы, и в распоряжении Ванды находились копии именно тех милицейских материалов и документов, которые ей были необходимы.

Каким образом за такое короткое время ему удалось заполучить документы, одни из которых, как легко могла предположить Ванда, вообще не предназначались для посторонних глаз, а использование других строго регламентировалось законом, можно было только догадываться; очевидно, использовались для этого самые различные рычаги воздействия: от материальных компенсаций до дружеских связей. Но как бы там ни было, искомые документы были налицо.

Из них же следовало, что, как это несколько запоздало, но все же предположила Ванда, потерявший рассудок финансист признался во всех убийствах, совершенных в микрорайоне (а если быть точным — во дворе ее собственного, такого уютного и спокойного дома), что называется, скопом, сразу.