Едва он включил бритву «Харьков», радист, сидевший у принимающей аппаратуры, установленной за сотни километров от железнодорожного туалета, встрепенулся и нажал клавишу магнитофона. Одновременно положил он руку на клавиатуру, и пальцы его забегали по ней, записывая передаваемый Раулем текст.

Идея вмонтировать рацию-автомат в электробритву и пользоваться ею в общественных местах, когда возможность засечь источник радиопередачи сводится практически к нулю, принадлежала Биг Джону. Он получил за нее крупную премию и личную благодарность заместителя начальника Управления оперативного планирования Сэма Ларкина.

Выбривая и без того гладкие щеки, он брился уже утром, Рауль с завистью подумал о том, что идея Биг Джона настолько проста, лишь полный дурак не мог до нее догадаться.

«А вот ты и не догадался», — зло подумал Рауль, временами он не любил себя, и убрал бритву в кейс-атташе. Радиограмма, записанная на магнитофон, ушла в эфир, теперь надо было уходить, ведь факт ее передачи уже зафиксировал русский следящий радиоцентр.

Рауль неторопливо покинул здание вокзала. На площади стояло несколько такси — проходящий из Москвы поезд еще не пришел.

Он взял машину, сказал водителю, что надо ему на морской вокзал. Там Рауль расплатился и пешком направился к гостинице «Черноморская», бывшему «Парижу».

Хвоста за собой Иоганн Вейс не обнаружил.

XII

Дело Ивана Егоровича Зюзюка не было особенно сложным, материалов к нему коллеги майора подготовили достаточно, но допросы изменника и карателя требовали от Владимира высокого нервного напряжения, отнимали не только время, ведь Зюзюк изворачивался, как только мог, но и требовали большого расхода душевных сил.

Сегодня Ткаченко поздно вернулся домой. И вовсе не потому, что задержался на службе: допросы подследственного, как и положено, заканчивались неизменно в восемнадцать ноль-ноль. Дело было в том, что три дня тому назад в порт пришел из очередного круиза теплоход «Калининград». А сегодня после обеда Володе Ткаченко позвонил его давнишний приятель, майор-пограничник, начальник контрольно-пропускного пункта в торговом порту.

— Вольдемар, — сказал ему на свой латышский манер Гунар Лацис, — что ты скажешь о чашке кофе в баре теплохода «Калининград»? Меня пригласил капитан Устинов. А я приглашаю тебя. Ты не против чашки кофе?

— Можно и по стакану сока, — улыбнулся Ткаченко.

— Будет сделано, шеф, — смешно подражая артисту Папанову, сказал Лацис. — Жду тебя на пассажирском причале в девятнадцать часов. Форма одежды — повседневная.

Майору Ткаченко давно хотелось побывать на лайнере, который всего полгода назад сошел со стапелей отечественного завода, да было недосуг, не удавалось урвать часик-другой. А тут Гунар со своим предложением.

«Пойду, — решил Владимир Николаевич, — посижу немного, расслаблюсь. Да и судно посмотрю. Рассказывают — плавучий дворец, а не пароход».

Если бы он знал, кого встретит на борту «Калининграда»… Потом Владимир Ткаченко не раз думал по этому поводу: пошел бы он, если бы знал? И не находил ответа…

А встретил он там Алису. Шесть лет прошло с тех пор, как виделись они в последний раз. Шесть долгих лет, которые не могли вытравить из памяти Ткаченко образа этой женщины.

Она первая заметила его в баре, он сидел к Алисе спиной, подошла и тихонько тронула за плечо. Прежде чем Владимир ощутил прикосновение ее руки, он успел заметить удивленно-восторженное лицо Гунара Лациса: тот уже заметил подходившую к их столику Алису.

Ткаченко вздрогнул. Не поворачиваясь, он поднялся из-за стола и только потом повернулся к Алисе.

Она улыбалась.