Пока тот исполнял заказ, все трое вели незначительный разговор о том, что им удалось посмотреть сегодня в этом русском городе на Черном море. Затем Рауль спросил:

— Да или нет?

— Да, — ответил Гельмут Вальдорф. — Но позволю себе заметить: сделать это мне было нелегко. Конрад так переменился… Это совсем другой человек.

— Надеюсь, в партию большевиков ваш бывший заместитель не вступил? — с некоторой издевкой в голосе спросил Рауль.

— До этого, слава всевышнему, как будто бы не дошло.

— И напрасно, — заметил Биг Джон. — Если мы хотим и в будущем делать ставку на «Книголюба», это ему и нам вовсе не повредит.

— Не будет он больше работать, — покачал головой Вальдорф. — Для разведки это потерянный человек.

— Может быть, он и от гонорара отказался? — насмешливо сощурился Рауль.

— Не отказался, — коротко ответил капитан. Он успел уже возненавидеть этого рыжего ирландского щенка, но старался не обострять с ним отношений, не та была для этого обстановка.

— А как в отношении переброски «Книголюба» на Запад? — спросил Биг Джон. — Его реакция на наше предложение?

— Как вам сказать, месье Картье, — заговорил на французском языке Гельмут Вальдорф. — Уклончивая реакция. Конрад сразу спросил: а что будет с моей дочерью Ириной? Мы ведь знали о ней, а вот того, что Конрад подумает о дочери в первую очередь, не предусмотрели.

— Странные люди работали в вашем хваленом офисе, — сказал Рауль. — Слабодушное дерьмо ваш Конрад, а не разведчик. Тоже мне — кадровый сотрудник СД!

— Будьте осторожнее в выражениях, мой друг Иоганн, — понизив голос, сказал Биг Джон. — И потом не забывайте: столько времени пробыть среди русских… Как тут не заразиться всеми странностями загадочной славянской души. А нам ведь еще в специальной школе твердили, что русские люди отличаются непредсказуемостью своих действий, их поведение нельзя программировать заранее.

— А если учесть, что Конрад наполовину русский, то тем более, — сказал Гельмут Вальдорф, невозмутимо ковыряя котлету по-киевски.

— Что вы сказали?

И Биг Джон, и Рауль уставились оторопело на «Капитана».

— Мать у Конрада была русской графиней, которая эмигрировала из России. Кстати, отбыла на пароходе в Стамбул вот из этого самого города, — сообщил гауптштурмфюрер, явно наслаждаясь замешательством «голубых десантников».

— Но почему вы не сообщили об этом раньше? — спросил Биг Джон. — Возможно, наши инструкции были бы иными, херр Краузе… Этот фактор не учитывался.

— Происхождение Конрада не имеет никакого отношения к делу, которое я подрядился выполнить для вашей фирмы. Вы ведь изучали политическую экономию, месье Картье. Помните формулу: товар — деньги — товар. Я вам товар, вы мне и Конраду деньги. Остальное — эмоции, которые не имеют материального эквивалента.

«Молокососы, — презрительно подумал о своих спутниках Гельмут Вальдорф. — Если бы ваши отцы не оттолкнули руку, которую протянул им рейсхфюрер, мы бы сидели сейчас в этом городе как хозяева, а не какие-то там жалкие, дрожащие при каждом шорохе интуристы…»

Гауптштурмфюреру вдруг с пронзительной ясностью представилась картина той суровой ночи с 23 на 24 апреля 1945 года, когда после налета авиации союзников на Любек, где Вальдорф состоял тогда в охране рейхсфюрера, Генрих Гиммлер предпринял последнюю попытку договориться с американцами и в присутствии графа Бернадотта, представителя шведского Красного Креста, тут же, при свечах, электростанцию подняли на воздух бомбы с «Летающих крепостей» и «Ланкастеров», написал письмо Дуайту Эйзенхауэру.