– Ты мне не ответишь? – спросила Флоранс.

Она была права. Я был смешон и отвратителен.

Женщину не похищают, не бросают в сырую, липкую шлюпку, с тем чтобы молча сидеть возле. Но напрасно я подстегивал, хлестал свое самолюбие, я сумел только выдавить:

– Ты… ты не… значит, ты не знаешь английского?

Она рассмеялась и ответила:

– Я знаю английский тоже… очень хорошо… меня очень хорошо воспитали. Во французском монастыре Йокогамы. – Она помолчала, затем горячо продолжала: – Но раз я тебя люблю, то хочу говорить с тобой на языке твоей матери.

Все это было невероятно абсурдным: ее объяснение в любви, мой ответ, наше убежище, мое оцепенение – все.

Жестокий, дикий гнев встряхнул меня. Я схватил Флоранс за руки, грубо сжал и, нагнувшись к ней, крикнул:

– Ты меня любишь! Что ты несешь! Ты считаешь меня идиотом. Ты меня любишь! Не трудись лгать так грубо. Ты знаешь, я не нуждаюсь в этом. Ты меня любишь! Я не прошу тебя об этом.

Не берусь утверждать, что в этой безудержной речи Флоранс уловила оскорбления, но мне показалось, что ее руки слегка дрожали, когда она вновь заговорила. Однако голос ее оставался ровным и нежным.

– Я не умею лгать, – сказала она. – Зачем лгать? Молчать гораздо легче.

И снова мне нечего было сказать, и тогда совсем тихо, почти по-детски я спросил:

– Но возможно ли это? Ты меня, так сказать, не видела. Я никогда с тобой не говорил.

– Это произошло в Кобе, на улице с откосом, – ответила Флоранс, не меняя тона. – Это произошло, когда старый японец долго умирал, когда я почувствовала себя на грани смерти и когда ты не помог мне. Я смотрела на тебя. Но ты не двигался. В эту минуту я так любила жизнь, а ты был сама жизнь. Тогда я ощутила потребность любить тебя.

Метиска глубоко вздохнула и сложила руки на груди. Я почувствовал это движение, не видя его, так как темнота уже скрывала от меня Флоранс, оставляя лишь смутные очертания.

„Яванская роза" двигалась неуловимым ходом.

Все вокруг и внутри меня, казалось, растворилось.

– Ты рад, что я тебя люблю? – шепнула Флоранс.

Я вздрогнул, настолько ее интонация звучала с детской грустью. Еще не выйдя полностью из оцепенения, я постепенно возвращался к действительности.

– Ну да, конечно, – ответил я.

Я крепко поцеловал Флоранс в ямку на шее, в то место, где начинается плечо.

В тот же миг молниеносным движением моя рука открыла пеньюар и проскользнула к груди.

Все тело Флоранс сжалось. Она простонала:

– Нет, прошу тебя. Нет, я боюсь.

Тогда внезапно я полностью отдался во власть чувствам, то есть элементарному вожделению.

Сколько раз я слышал те же слова от женщин, которые тотчас же уступали и тонули в наслаждении. Эта ложная защита действовала на меня как эротический призыв.

Услышав стон Флоранс, я стал похож на дикого зверя.

Я сжал метиску, прижав ее к грубому сукну кителя, вдыхая, целуя, кусая сквозь шелк ее тело и, варварски лаская, стал срывать с нее одежду.

Потом я подмял ее под себя коротким и грубым рывком, так что головы наши ударились о борт шлюпки.

Она же тем временем не вырывалась, а продолжала все больше напрягаться и конвульсивно вздрагивать. И не переставала умолять уже чужим голосом:

– Перестань!.. Не надо… жизнь моя, жизнь моя! Во имя неба… я боюсь… я боюсь за тебя!

Я слышал эту мольбу, это тихое бормотание мне на ухо. Они лишь усиливали мое желание.

Опасения Флоранс… Ее горячий безумный шепот… угрозы сэра Арчибальда… моя победа над Бобом… и это судно, тихо стонущее в теплой ночи… Все эти образы и голоса – какой мощный возбудитель!

В неравной борьбе я терзал метиску, властвовал и уже чувствовал, как напряжение ее ослабевало и она сдавалась.