Восприемниками от купели, крестными родителями Валерии должны были стать сам отец Паисий и Диона.

Я так и не смог вспомнить за собой никаких особых проступков. Диона смиренно помогала батюшке, обихаживала Леру и всем видом давала понять, что между нами ничего не было. Такие натуры наверняка испытывают адское сладострастие, совмещая в душе Бога и Сатану. «Цветы ангельские, а когти дьявольские», — пошутил когда-то Антипыч, «заганув» мне загадку о розе-шиповнике. Могучий охранник, по всей видимости, имел тайных прегрешений не больше, чем ореховый комод, стоящий в коридоре.

Перед крещением я заглянул к себе во флигель, достал из-под кровати сумку, с которой вернулся из Бережков. Крученая плеть все еще лежала там. Я повертел плеть в руках. Крестик на рукояти потемнел, ремешки посеклись, но вещь была крепкая и все еще пригодная не только для изгнания бесплотных бесов, но и для полнокровных злоумышленников. Антипыч пользовался ею нечасто. Кто он был? Я впервые задумался над этим, вызывая в памяти его родной, привычный облик. Деревенский знахарь? Но его слушалось все видимое и невидимое. Не обладая ни особым умом, ни жизненной искушенностью, ни духовным саном — он повелевал духами стихий, дождями, ветрами, водою, снегом, волками, пчелами, деревьями, цветами, людьми, их кровью и болезнями, их жизнью и смертью. Он никогда не истязал себя лишениями, не ходил в церковь, и все свои священные дары приобретал и совершенствовал в процессе жизни. И он никогда не просил у Всевышнего ничего, кроме того, что уже дала ему природа. От одержимости он избавлял наложением рук на лоб больного, тихими уговорами и даже лаской. Плеть же была, скорее, ритуальной частью, предметом грозным и символичным. «Главное, не изгнать, а заключить», — вспомнил я наставления старика. По мысли моей, Антипыч уже при жизни пребывал в раю, сотворенным Богом для своих любимых чад. В это состояние безгрешности и благодати лишь мечтал вернуться отец Паисий, чувствуя мучительный разлад, томление узника в темнице, греховность всего своего существа от самого мига зачатия.

Наскоро приняв ледяной душ, я оделся, спрятал за пазуху плеть и в который раз пожалел об утраченном образке, но как закоренелый язычник надел на шею, под одежду, свой тундровый гайтан с медвежьими зубами, полагая, что духовный мир един и злые духи не слишком разборчивы. По дороге я заглянул в лабораторию и, повинуясь смутной догадке, сыпанул в колбу горсть соли, заткнул туго притертой пробкой и опустил в карман.

Девочку уже перенесли на кровать. В комнате появился моток крепкой крученой веревки. После того, как я вошел, дверь за мной накрепко заперли. У изголовья спящей девочки горела свеча. Пламя свечи временами чадило, рвалось от невидимого сквозняка. За окном потемнело, в стекла ударил крупный град.

«Заклинаю тебя всемогущим Богом, аминь, аминь, аминь», — произнес батюшка и окропил кровать с лежащей девочкой.

По телу Леры прошли крупные волны, лицо ее перекосилось и задрожало. Одеяло приподнялось и затрепетало по краям, словно под ним гулял ветер. Внезапно Лера подскочила и села на постели, озираясь по сторонам вытаращенными глазенками. Гривка русых волос встала дыбом. Через миг она упала на спину и выгнулась болезненной дугой пятками к голове. Ее движения напоминали судорожные изгибы гусеницы, жесткие и пластичные одновременно. Суставы ее гнулись с невероятной гибкостью.