- Ну и что ты хочешь? - спросила она.

 - Да я... - пожал он неловко плечами.

 - Конечно, "да я", - кивнула она. - Ты, наверно, другого и говорить не умеешь.

 - Прости...

 - Хорошо, тогда я скажу... Я ведь старая тетка для тебя...

 - Ты не старая...

 - Молчи, я знаю, что говорю, я на десять лет тебя старше.

 - Ну и что...

 - Молчи... Скажу я... - Но она не сказала сразу - задумалась, опустила голову и все не говорила, потому что оказалось, что она, несмотря на свою решимость, все-таки не знала, что сказать.

 - Я тебя боялся испугать и все равно испугал... - промямлил он, но она перебила его:

 - Молчи... Я подумала... Я подумала, если ты останешься у меня, то все это обернется как-то так... Не так... Неправильно... Я не знаю, но все это будет не так, как хочется...

 - Плохо?..

 - Нет, не плохо... наверное, не плохо... Но все это тяжело... я не знаю... И может быть, лучше не надо тебе у меня оставаться...

 - Почему тяжело? - обиженно спросил он.

 - Не сейчас... Когда ты... очнешься... Ведь мы с тобой, как с разных планет... Ведь кто я такая, ты подумай, что говорят обо мне... И ведь правду говорят...

 - Мне плевать, что там говорят.

 - Ох, Витенька. Это ты сейчас так, а ведь придет час, и... все кончается, поверь мне, я знаю...

 Но он вдруг повернулся к ней и положил ладонь на ее губы.

 - Я все равно останусь...

 И она сразу - вся, маленькая, сжавшаяся, целиком оказалась в его больших руках. Его губы судорожно и будто неумело начали прикасаться к ее мокрому от слез лицу, влипая все глубже в щеки, в глаза, в ее губы. Она сбивчиво дышала, но и он сам будто задохнулся от внезапного необычного ощущения, что все в ночном мире за спиной вдруг перестроилось, обрело беззвучное движение, будто стали летать странные призраки с пристально устремленными на них глазами. А между ними... между ним и женщиной мельче и жиже становилось пространство, оно, как воск, стекало куда-то, и сам он превращался в воскового, мягкого, смешиваясь с ее мягкостью, с ее прикосновениями, поцелуями, запахами, и он все больше глох и слеп, и ночная бездна теперь уже вся шла крэгом, весь мир сворачивался в сгусток и входил внутрь горячей живой женщины, умещая в ней, в ее маленьком неистовом теле весь свой громоздкий смысл...

 Под утро в тишине родился слабый шум, будто много народа, уставшего и молчаливого, мерной поступью шло в высокой траве, и Таня расслабленно сквозь дрему слушала этот шорох, не пытаясь разгадать его природу, пока первые звонкие шлепки дождя косо не ударили по натянутой в боковом окне пленке.

 - Дождь, - шепотом сказала она, еще не открыв глаз. - Сейчас крыша опять потечет, как сито.

 Витек не ответил, он бродил во снах, ткнув большое теплое лицо ей в шею, обдавая ее влагой дыхания. Она одна слушала беспокойный дождевой перестук. И постепенно в ней стало возникать ощущение, что крупные капли летят с небес, как живые - столько было немощного в шорохе и чавканье падающей воды. Витек заворочался, и она со щемящей нежностью прислонилась щекой к его по-мальчише-ски спутанным волосам. К ней вдруг прихлынуло теплое чувство, которого она не могла знать, и теперь, даже почувствовав щемящее тепло материнства, не поняла его, а просто приняла, как есть, не вдумываясь.