— А за глаза?

Она замолчала, внимательно разглядывая племянника. И где-то минуту спустя произнесла:

— А вы не боитесь, что вас самого засмеют? Дуэль на канделябрах, превращенная в мордобой. Непонятно как подписанный Государем манифест о кулачных боях. Это ужасающе пошлое интервью…

— Не суди, да не судим будешь. — улыбнулся Лев Николаевич. — Беда в том, что я не боюсь общественного осуждения и не стремлюсь держать свою репутацию безупречной в этом плане. Скорее наоборот — чем громче колокол, тем больше людей его слышат.

— Вы так самонадеянны, — покачала она головой. — А я слышала, что многие дворяне крайне недовольны манифестом.

— Отчего же?

— Они считают, что если стреляться на пистолетах, то это дает шанс каждому, даже самому слабому. На кулаках же… Это же словно мужики.

Лев усмехнулся.

Ловко извлек откуда-то один из своих маленьких пистолетиков, с которыми, казалось, не расставался. И выстрелил, разбив небольшую вазу на другом конце столовой. Причем проделал это так быстро, что тетушка даже вскрикнуть не успела. Только рот от испуга закрыла.

— Поверьте на слово, любезная моя тетушка, Пелагея Ильинична, если один из участников дуэли умеет хорошо стрелять, а второй видит пистолет по праздникам, шансов нет. Ну, разве что какая-то нелепая случайность.

— Я согласен со Львом, — произнес дядя. — У нас в полку было трое умельцев, так им под страхом каторги и разжалования было запрещено стреляться. Даже принимать такие предложения. И еще одному также запрещалось сходиться на саблях.

— Но как же так⁈ — ахнула Пелагея Ильинична.

— Се ля ви. Ничего бесплатно не бывает. Хочешь отстаивать свою честь? Упражняйся. Развивайся. А так… с этим мордобоем, просто трупов дурачков всяких поменьше станет.

— Да куда там! — махнула она. — Шепчут, будто любой здоровяк станет увечить юношей.

— Пелагея Ильинична, а вы сам манифест читали?

— Нет.

— А с чего тогда это взяли?

— Так говорят.

— Им бы глаза с мылом промыть и язык утюгом ошпарить, говорящим дичь. Манифест опубликован — сами почитайте. Там же сказано, что такие бои чести возможно проводить только прилюдно. Да чтобы присутствовало не менее шести дворян мужеского пола старше тридцати лет. Не считая секундантов.

— И что это меняет?

— А то, что в манифесте явно прописаны весовые категории. И мужчина двухсот пятидесяти фунтов никак не может сойтись в поединке чести с тем, кто весит сто фунтов. Просто не может и все. Ежели нарушат — обоим каторга. А если очень хотят, то только по личному дозволению Государя.

— О…

— Кроме того, под страхом каторги запрещается проводить бой, если один из участников ранен, болен, пьян, либо употреблял что-то дурманящее разум на последней неделе. За что отвечает сразу два медика.

— Будут нарушать! — воскликнул Владимир Иванович.

— За участие в дуэли не по правилам — каторга. Если в ходе такой дуэли один из участников погибнет, второй осуждается на смертную казнь. И оба при этом лишаются дворянского достоинства.

— Нет!

— Да, дядюшка, да, почитай манифест. Он лаконичный, но в нем все есть…

Беседа заглохла.

Дядюшка распорядился подать ему Казанские губернские ведомости того выпуска, где манифест был. Он, оказывается, его тоже не прочитал.

Лев Николаевич же вернулся к завтраку из гречневой каши на молоке.

Доел ее в полной тишине.

А потом выпив ароматного чая, удалился к себе. Незадолго до того, как слуги все ж таки нашли ту газету. И Владимир Иванович начал читать вслух для присутствующих манифест о дуэлях.