Что–то срочно следовало предпринимать. И причём кардинальное. Надо рвать когти, — понял с кристальной ясностью Клим, — пока и вправду не пришли к нему разбираться люди Бокова. Они доводов слушать не будут. Если и не прибьют на месте, то уж точно измордуют так, что мама не узнает!

Клим набрал номер знакомого турбюро, чью рекламу они время от времени размещали в своей газете, и заказал на послезавтра — раньше просто не было — три путёвки в Грецию: для себя, жены и сына.

В дверь поскреблась и заглянула секретарша:

— Клим Сергеевич! К вам посетитель, — мышиным голоском пропищала она.

— Я же сказал, я занят и никого не принимаю! — Клим тупо рассматривал лицо бывшего спонсора на снимке.

Железный дровосек, радостно скалясь, обнимался с нетрезвыми людьми. Имена этих людей, данные курсивом под фото, были вполне определёнными: Склеп, Сильвер, Сизый, Расписной. В общем, моя родина — СССР. Даже в состоянии прострации филологическая суть Ворошилова давала о себе знать. На другом снимке Боков жал руку мужику с красноречивой кличкой Садист. Садист был убит не так давно во время неудачного покушения на олигарха Смолковского. Заказчиком, как утверждал автор статьи, был всё тот же Виктор Боков.

Секретарша испуганно моргала глазами, но не уходила, торчала в двери, как заноза в заднице:

— Но он говорит, что у него очень важное дело, — настаивала она.

— Ладно, пусть войдёт, — сдался Ворошилов.

Когда на пороге появился уже знакомый красавчик, Клим всё понял. Узнал он его тоже сразу, хотя на сей раз молодой человек был не в светлом, а в кожаном пиджаке. Но уж больно брови у того были заметные — ровные, в одну линию. И взгляд наглый. Почтительный и насмешливый одновременно.

Молодой человек без приглашения уселся в кресло напротив Ворошилова:

— Ну что, Клим Сергеевич? Пора, нам, наверное, по–настоящему познакомиться? Георгий Валентинович Сидоров, — и молодой человек чуть привстал в кресле.

— Я так понимаю, вы эту гнусность сварганили? — Клим взял в руки свежий номер, ещё раз взглянул на полосу и с раздражением отбросил газету в сторону. Но тут же с удивлением осознал, что никого особого раздражения уже не испытывает. Ему как–то вдруг стало всё равно. Что воля, что неволя… Может, это и есть выход? — Что вы, собственно, хотите, господин Сидоров?

— Я уже высказывал своё предложение… — Гоша знал, что Ворошилов прекрасно помнил названные им цифры.

— Но это же смешно… — поморщился Клим, прикидывая, сколько всё же можно вытрясти из этого Сидорова.

— В свете новых обстоятельствах за вашу газету сегодня никто гроша ломаного не даст. Репутация — она ведь такая. Зарабатываешь годами, а теряешь в минуту, — Гоша вздохнул, сопереживая.

Одна бровь его приподнялась, другая осталась на месте. Так, с параллельными бровями он и застыл в сочувственной скорби. На пять секунд, не больше.

— Тем более быстро вы газету не продадите, — заговорил он снова. Похоже, паузу выдержать удалось. Клиент спёкся, это было видно невооружённым глазом. — А вам ведь нужно быстро?

— Я уезжаю. На днях, — отрывисто сообщил Ворошилов. Счётчик в голове его заклинило на сотне.

— Правильно, — одобрил Гоша. — После подобных потрясений надо обязательно отдохнуть. На море едете?

— На море, на самое синее море… — всё, он принял решение.