|
Было бы неплохо, если бы хоть иногда они могли меняться ролями или плюнуть на эту игру, когда надоест, выбросить деревянные пистолеты и пойти вместе домой есть котлеты. Но в реальном мире так быть не могло. Здесь дело надо было расследовать, виновных поймать и привлечь к ответственности, во всяком случае, в идеале. И его работа как раз и состояла в реализации этого идеала. Он охотился, разыскивал, анализировал; они скрывали свои следы и убегали — таковы были роли, он чуть было не подумал, «игра». Ибо сегодня в зале суда эта важная для него борьба между «хорошим» и «плохим» снова превратилась в игру. Торжественные формальности свелись к какому-то ритуальному танцу, в котором все совершали заученные движения, и никто не беспокоился по поводу явных несостыковок, несовпадений и очевидной лжи. Словно сам гладкий и ровный ход представления был важнее его содержания.
— А ты догматик, Валманн, — однажды поддразнила его Анита, когда они разговаривали на эту тему. Возможно, она была права. Она часто была права. На самом деле он был наивным идеалистом, который не хотел смотреть на проблемы с разных сторон, воспринимая действительность с открытой душой. Возможно, такое однобокое отношение к окружающему миру служило препятствием для более полного понимания преступности, думал он, наблюдая за тем, как широкая рука Тимонена по-приятельски опустилась на плечо Престерюда, когда они шли вместе по направлению к выходу, — звездный следователь и человек, которого он усадил за решетку на следующие четыре года. Хотя именно в случае Престерюда не было никаких сомнений в соотношении добра и зла, вины и невиновности.
31
Если бы кто-то спросил его, Валманн предположил бы, что Тимонен водит какую-нибудь большую американскую машину. Но такого огромного, зверского комби-пикапа, который к тому же был косо припаркован у здания суда, он и представить себе не мог. Как дом на колесах! — подумал он, пытаясь не отставать от новенького серебристого «доджа рэма», который катился по шоссе в сторону Флиса и Киркенэра и чей водитель не заморачивался по поводу ограничения скорости. У поселка Арнеберг Тимонен сбавил скорость и свернул к Дюльпеторпе, откуда дорога шла прямо в Финнскуген. Здесь Валманн был на чужой территории. Он почти никогда не останавливал машину в этих местах, в отличие от Тимонена, который был отсюда родом и чувствовал здесь себя в своей стихии. На неровной извилистой дороге было еще сложнее поспевать за мощным пикапом на скромном «форде мондео». Последние километры пути проходили по покрытой гравием проселочной дороге, такой узкой, что ветки деревьев ударяли по бокам проезжающих автомобилей. Небольшой хуторок стоял на прогалине и, возможно, в солнечный весенний день выглядел идиллически. Сейчас, в конце октября, вдоль стен лежал подтаявший снег, верхушки мрачных елей терялись в тумане, лужи были окаймлены корочкой льда, и мертвая, пожухлая трава опутывала их ноги, когда они шли в направлении двери, которую явно не мешало бы покрасить, как и весь остальной дом, не говоря уже о двух полуразвалившихся сараях. Примитивный, сколоченный на скорую руку навес готов был обрушиться на стоявший в нем «сааб», который уже никогда не увидит дорогу. У одной из стен ржавел и разваливался трактор. Единственным живым средством передвижения была старенькая «тойота», стоявшая в дальнем углу двора. Между амбаром и тем, что раньше было сеновалом, виднелись остатки колодца. Он распался на части, которые лежали в длинной увядшей траве. Перед входом виднелись широкие следы колес, взрывших дерн и оставивших глубокие канавы. — Добро пожаловать в Хёллу, — радостно объявил Тимонен и жестом пригласил Валманна пройти. — Здесь живут Вилли и Кайса Ярлсбю, родители Бу. То есть его приемные родители. — Он на секунду задержал взгляд на канавах от колес, после чего продолжил: — В два года он попал в детский дом, а в пять лет — приехал сюда. |
