Глаза слезятся, я делаю вдох, и грудная клетка замирает. Чувствую неуверенный удар сердца, и наступает благословенная тишина.

Невозможно прекрасно.

Меня выдергивает из лишенного жизни забытья громкий обрывистый крик. Распахиваю веки, слыша в голове отзвуки знакомого голоса. Беззащитный крик повторяется, острыми лезвиями проходясь по коже, и я пробуждаюсь, безошибочно нащупывая в темноте Путь.

Он не похож более на тусклое пламя свечи, полыхая высоким пламенем. Жар его прокатывается по лицу, сдергивая черные покровы.

Поднимаю руку, хмурюсь, разглядывая длинные пальцы. Переворачиваю ладонь, с безразличием сжимая ее в кулак.

Я все еще здесь — в окружении черного густого эфира, но тело мое кажется настоящим, сотканным из плоти и крови.

Не удивляюсь, не могу себя заставить испытать что-либо, кроме неясного беспокойства. Волнение щекочет в груди, неприятным холодком пробираясь под кожу.

Та сила, что не находит объяснения, снова тянет меня к Тео, не спрашивая позволения.

Крик врезается в уши, заставляя вскинуть голову. Тревога крепнет, прорастает в самую глубину, царапает, скребет изнутри крысой.

Медлю, вглядываясь в пламя Пути, озаряющее темноту. В горле становится сухо, сглатываю — и наконец испытываю что-то, схожее с удивлением.

Удивляюсь своей неуверенности, которая сковывает тело. Удивляюсь самому телу: настолько человеческому, наполненному эмоциями и чувствами, что кажусь себе пленником, запертым в чужой оболочке.

Крик звучит снова, на одной ноте, замыкая временной круг. Зов вне прошлого и настоящего не менее сильный, чем тот, что терзает меня, когда приходит время собирать урожай Нитей.

Словно очнувшись тянусь вперед, ожидая вспышку света под веками.

Оттенки черного сменяют друг друга, разница невелика — теряюсь на мгновение, не различая перехода. Нет ожидаемого света, а потому замираю, вслушиваясь в собственные ощущения.

Под ногами твердый пол, делаю шаг, и толстый ковер приятно пружинит под подошвой. Останавливаюсь, в краткие мгновения оценивая небольшую, утопленную в ночной тиши комнату. Тусклый свет уличного фонаря проникает сквозь грязноватое стекло, едва освещая маленькое пространство.

Не чувствую и толики чуждой враждебности или агрессии. Ничего, кроме беспокойства, плотно повисшего в теплом воздухе.

Не понимаю.

Вокруг никого, кого я мог бы посчитать… опасным.

Не для себя — для Тео.

Обвожу ровным взглядом квадратное помещение, угадывая в тенях нехитрое убранство комнаты. Большой шкаф для одежды грузно нависает у самого входа; письменный стол, заваленный тетрадями и бумагами, притулился близ не зашторенного окна. Закрытый ноутбук слабо мерцает синим, рядом — забытая на столе кружка. Стул на колесиках задвинут под столешницу, на спинке грудой свалены вещи.

Правее — книжные полки, вперемешку заставленные переплетами разных размеров.

Ничего, что могло бы объяснить причины моего здесь появления.

Делаю еще один шаг — и осекаю себя.

Слышу частое слабое дыхание. Смотрю вперед, разглядывая скорчившуюся на кровати девушку. Тео спит, но сон ее беспокоен.

На ней футболка и короткие шорты, между ног зажато смятое одеяло, комковатая подушка отброшена в сторону. Влажный от пота темный локон прилип к виску, под прикрытыми веками двигаются и подрагивают глаза.

Светлая футболка задралась почти до неровно вздымающейся груди, живот впалый, опускается в такт тихому дыханию.

Разглядываю бледную кожу недопустимо долго. Знаю — она гладкая и теплая, и запах ее такой же, как у серебристой Нити. Запах ванили и мороженого.

С усилием одергиваю себя, заставляю вести взглядом выше, минуя острые ключицы, по линии напряженной шеи до самой мочки уха. Темная прядка закрывает ушную раковину — нестерпимо хочется коснуться ее, отвести в сторону, очертить подушечкой пальца нежные изгибы, вверх по виску, а затем пятерней зарыться в мягкие волосы.