Тео молчит, сглатывая. Прежде чем она отвечает, слышу, как ускоряет свой бег ее сердце. Отрываюсь от стены, делая шаг вперед, и тут же замечаю, как быстрый взгляд украдкой скользит по моей фигуре.

Останавливает, пригвождая к месту.

Смотрю прямо, раздраженный ее негласной просьбой не вмешиваться. Не люблю, когда она смотрит так, словно мои решения кажутся ей тем, чем она может управлять.

— А ты дашь мне забыть? — наконец произносит Тео. Голос ее звучит тихо и неуверенно, потому что давние опасения овладевают ей, опутывают плотными веревками.

Усиливающееся раздражение заставляет дернуть уголком рта. Моя уже естественная реакция, когда Тео чего-то боится или расстроена. Или когда решает за меня.

— На что ты намекаешь? — спрашивает отец Тео, а я смотрю на него, вспоминая тот день, когда перевернулась лодка. Вспоминаю слезы и крик в небо, когда жизнь оставила его маленькую дочь.

Неиспользованный шанс. Открывшиеся возможности, которые отмелись в сторону, как уличный мусор.

Нотка легкой грусти чуть давит на горло. Грусти не за мужчину, чьи сальные редеющие волосы безобразно прикрывают наметившуюся лысину, а за побледневшую, напряженную Тео.

— Пап, да ладно тебе, думаешь, я не знаю, что ты ненавидишь мои дни рождения? — Тео пожимает плечами, пряча смятение и зарождающийся страх за показным равнодушием. Не хочет говорить, а проснувшееся слепое упрямство диктует свои условия. — Ведь мама…

— Не смей упоминать о ней, — почти рычит ее отец, стискивая кулаки. Его зловонное дыхание, наполненное парами алкоголя, забивает ноздри, заставляя Тео морщиться.

Отмечаю каждый жест, каждое движение с присущим мне равнодушием.

Тео не желает моего вмешательства. А я не желаю повиноваться Тео.

Она оборачивается к отцу, глаза за стеклами очков изумленно распахиваются. Отец близко, слишком близко. Нависает над ней, приблизившись почти вплотную.

— А ты прекрати пить. Мне сегодня девятнадцать, пап. Девятнадцать. Сколько можно обвинять меня в смерти мамы?

Пальцы Тео сжимают деревянные перила, так крепко, что кожа белеет. Воздух вокруг нее вибрирует — иллюзия, рассказывающая мне о сильнейшем волнении.

Тео знает, что последует дальше. Так же, как и я.

Отец ударяет ее с размаху. Без капли жалости впечатывает кулак в челюсть, мажет по бледным губам костяшками пальцев. Пьяно отшатывается, наблюдая за свалившейся на ступени дочерью. Выжидает немного и ударяет по лицу вновь, с треском ломая хрупкую оправу.

Наблюдаю, как очки отлетают в сторону, отскакивают от ступеней, скользят и падают между старых, обшарпанных балясин.

Тео вскрикивает и закрывается руками, кажется вдруг до нелепого худой и нескладной. Беззащитной.

Знаю, в ней нет того, что заставило бы ее сопротивляться собственному отцу. Того, что заставило бы вскинуть голову и зажгло карие глаза внутренним огнем.

Тео не воин. Не мужчина, и никогда им не станет.

Кровь из разбитого носа заливает губы и подбородок Тео, она подслеповато щурится, лишившись очков.

Я помню цену, которую заплатил за одну, нужную мне человеческую жизнь. Помню, как лезвие Косы скользило по Нитям, помню то, что вело меня тогда — воспоминание об объятии темноволосой девчонки.

На девятнадцатый день рождения отец Тео преподнес ей незабываемый подарок — избил ее.

Мой подарок не менее удивителен.

То, что я приготовил для Тео, прекрасно, как Дар богам.

Ступаю вперед. Останавливаюсь в паре шагов за плечом ее отца, сталкиваюсь взглядом с замутненными, полными боли глазами Тео. На краткий миг карие радужки озаряются пониманием, рука ее взлетает вверх, окровавленные губы раскрываются в немом шепоте.

Коричневая Нить ее отца колеблется совсем рядом, но я не стану тем, кто причинит Тео подобную боль.