Смотрю на нее ненормально долго, будто впитывая в себя такие знакомые черты. Отмечаю каждую родинку и морщинку на светлой коже, каждую искорку в горящих глазах.

Мне давно следовало оставить ее, еще в далеком детстве, забыть притягивающего меня человека, отпустить ее жизнь, позволить ей течь собственными волнами, не меняя русла чужой реки.

Я не смог. Не захотел.

Тео поднимается со стула, делает шаг ко мне и неуверенно замирает.

— А если ты… — говорит, заглядывая в мое лицо, — если ты существуешь, тогда… кто ты?

Медленно закрываю веки, шелестом волн по песку стирая себя из этой реальности.

* * *

Отец Тео больше не бьет ее. Он почти не разговаривает, не смотрит телевизор и не пьет пиво. Он послушно исполняет любую просьбу своей дочери, не возражая ни единым словом.

Чувство вины, которое терзает Тео, скользит сквозь меня воздушными потоками, тонкой белесой дымкой, испарением всех невыплаканных ей слез.

Вина грызет Тео каждый раз, когда непривычно спокойный, послушный отец приносит ей в комнату ужин. Мужчина всегда стучится, неторопливо приоткрывает дверь и входит, не поднимая глаз. Он спокоен, когда Тео суетливо, не скрывая муку на лице, благодарит его, не зная, куда деть взгляд.

Отец улыбается, но улыбка его кажется дочери пустой и бездушной маской. Мужчина кивает, желает приятного аппетита, разворачивается и выходит, не стирая с лица всегда одинаковое располагающее выражение.

Тео изводит себя, но странным образом чувствует облегчение. И именно оно подкидывает дров в костер, от которого выше взвивается пламя бремени, что она добровольно возложила на свои плечи.

— Разве нельзя… — спрашивает Тео однажды, — нельзя все вернуть?

Смотрю на брошенную в углу гаража смятую резиновую лодку. Покрытая куском запылившегося полиэтилена, она кажется заснувшим зверем, свернувшимся на сером бетонном полу.

Та самая лодка.

Отец Тео притащил ее домой, спустил воздух и бросил в гараж, служивший ему одновременно и сараем, чтобы позабыть о ней навсегда.

Прилагая усилие, отвожу взгляд от покрытого пылью воспоминания и поворачиваюсь на голос Тео.

В захламленном гараже доживает свой век старый ржавый седан на спущенных шинах. Провисающая на петлях дверь машины распахнута. Тео сидит за рулем, одна нога на бетонном полу; белая с розовым кроссовка запылилась, кажется серой.

— Нельзя? — тихо произносит Тео, поднимая на меня карие глаза.

— Зачем? — задаю единственный возможный вопрос.

— Потому что это больше не мой отец, — отвечает она, закусывая губы. Растерянно, с присущей ей нерешительностью смотрит в мое лицо, ищет что-то глазами и хмурится, не находя.

— Нет, — отвечаю мягко, но твердо.

Ложь, которую я считаю благом. Как и выбор, которого не существовало, о котором Тео даже не подозревает.

Такова моя воля.

Тео не возражает моим словам — не смеет возразить. Относится ко мне с опаской, никак не решаясь перейти ту грань, что отделяет ее от уверенности во мне. Я для нее — извечно зыбкая почва, на которую она едва решается ступить.

А потому, как и всегда, уходит от болезненной темы.

— Не заводится, — отворачиваясь, говорит Тео, глубоко вздыхая. — Папа сказал, что проверил все, что мог. Даже зарядил аккумулятор. Не понимаю…

Подхожу к заснувшему мертвым сном седану, провожу пальцами по ржавому капоту, с вздувшейся по краям облезающей краской. Веду долгую линию, рисуя в пыли.

Краткой секунды хватает, пока пальцы еще касаются автомобиля. Нахожу проблему, не зная нужных слов и обозначений, нащупываю ее сознанием, не понимая сути, не задумываясь даже.