— Разве твой день рождения не совпал с годовщиной смерти отца?

Рут взглянула на нее:

— Да, совпал. Вечером, когда исполнился ровно год после его смерти, сон вернулся, и все повторилось, он был точно таким же, как прежде, ничего нового, все повторилось до мельчайшей детали. — Рут опустила голову на спинку кресла и уставилась в потолок. — Это короткий сон, в нем ничего особенного не происходит, но когда я его вижу, то испытываю настоящий страх. А когда просыпаюсь, сердце сильно стучит в груди.

Огромное черное пространство засасывает меня. Не знаю, то ли это помещение, то ли пещера, то ли океан. Я ничего не вижу. Я слепа. И я каждый раз верю этому сну. Можно подумать, что с каждым сном я должна поумнеть и однажды сказать: «Минуточку, я это уже проходила. Это всего лишь глупый сон». Но нет! Сон меня каждый раз дурачит. Всякий раз я испытываю страх перед Пустотой. Я становлюсь бестелесной, бесплотной. Я существо, парящее в ужасном, враждебном забытьи. Я начинаю впадать в панику. Я не узнаю себя. Я не в состоянии думать. Я не в состоянии логически рассуждать. Я недоразвита. Я представляю либо начало, либо конец чего-то. Не знаю, что именно, и от этого меня охватывает еще больший страх. Страх от того, что может произойти, во что я могу превратиться или страх от того, что все уже осталось позади, и так будет вечно.

Рут обхватила руками подлокотники кресла, ее пальцы вонзились в ткань.

— Ты представить не можешь, как меня пугает окружающее пространство, пугает сознание того, что я есть и в то же время меня нет. Неподдельный, леденящий кровь страх.

Она подняла голову и взглянула на доктора Каммингс.

— Вот и все. Сон на этом кончается.

Маргарет внимательно смотрела в ее неспокойные карие глаза.

— Как по-твоему, что это значит?

— Не знаю. Погоди, да, я знаю. Должно быть, это означает, что я считаю себя бесформенной. Либо я еще не родилась, либо уже умерла. Не знаю, что именно. Я только знаю, что мне от всего этого стало страшно ложиться спать, ибо я понимаю, что обнаружу себя парящей в этом кромешном аду.

Обе несколько минут сидели молча, Рут рассматривала подлокотник кресла, а Маргарет ждала, когда та скажет еще что-то. Наконец, словно давая понять, что час истекает, доктор Каммингс придвинулась к краю дивана и сказала:

— Рут, я хочу, чтобы ты вела дневник этих снов. Каждый раз, когда ты увидишь очередной сон, запиши все, пока он еще не остыл в твоей памяти. Не пропускай ничего. Даже если тебе кажется, что ты снова повторяешься. Опиши любое малейшее ощущение, любое переживание, и затем опиши, что ты чувствовала, когда проснулась.

— Но ведь получится ужасно много повторов.

Маргарет улыбнулась.

— Если обнаружится малейшее изменение, новая подробность, какой бы незначительной она ни казалась, мы сможем кое-что понять.

Рут посмотрела на часы. Вечер еще не наступил. Сегодня у нее нет приема ни в кабинете, ни в больнице. Конечно, на столе лежала эта противная куча почты, но она подождет. Рут повернулась к окну и, прищурив глаза, смотрела на пылинки в лучах солнечного света, проникавших через оконные стекла и падавших на ковер. Неплохой день для прогулки.

Когда обе встали и направились к двери, Рут сказала:

— Маргарет, на следующей неделе я не приду. Друзья пригласили меня провести несколько дней в Лос-Анджелесе. Может быть, если я куда-то на время уеду, сменю обстановку, встречусь со старыми друзьями, все образуется.

— Неплохая мысль.

Рут насмешливо улыбнулась:

— Я дам тебе знать, если меня вдруг посетит фрейдовское озарение.

Рут редко заходила в рынок на Пайк-стрит, и всегда не одна. У нее в хвосте плелись девочки, выклянчивая мороженое, а Арни бросал долларовые бумажки в открытые футляры уличных гитаристов.