Рут встала рядом с ней:

— Ты бы поступила иначе?

— Я бы повторила все до последней мелочи, — спокойно ответила Мики, и Рут почувствовала укол зависти.

Сондра подошла к боковому проходу.

— Смотрите, — сказала она, поднимая свою закованную в шине руку. — Это что-то новое. — Вдоль стены на уровне каждого яруса выстроились фотографии выпускников колледжа Кастильо. — Спорю, что среди них наши лица тоже можно найти, — сказала она и начала медленно спускаться вниз, разглядывая каждую фотографию.

Рут и Мики молчали некоторое время. И тут Рут заговорила:

— Помните речь декана Хоскинса на открытии учебного года? После которой нам хотелось ринуться лечить весь мир? — Она с горечью рассмеялась, и ее смех отдался эхом в большой аудитории. — На прошлой неделе я в больнице навестила пациентку. Та по телевизору смотрела передачу, в которой соперничавшим командам задавались вопросы. Один из вопросов был такой: «Вы можете назвать четырех богов, упомянутых в клятве Гиппократа?» Никто не смог ответить. Моя пациентка подняла на меня глаза и сказала: «Доктор, вы ведь знаете ответ, правда?» Мики, ты не поверишь! Я не смогла вспомнить!

Мики чуть нахмурилась:

— Наверно, Аполлон — один из них?

Рут посмотрела вниз на кафедру и представила, что за ней стоит декан Хоскинс. Приятное воспоминание, которое не забудется. От него у нее под ложечкой ослабевало напряжение.

— Вот это были деньки, правда? Помните номер, который отколол Манделл в конце нашей стажировки по программе «Студент в роли врача?»

— Что за номер? — Мики настороженно взглянула на Рут, которая шла по проходу и изучала фотографии выпускников.

— Только не говори, что ты не помнишь! — голос Рут прозвучал слишком громко и долетел до самого купола амфитеатра. — Тест с офтальмоскопом? Мики, ты должна помнить. Ведь ты так нервничала, и у тебя рука тряслась столь сильно, что ты чуть не выколола пациенту глаз!

Мики покачала головой. Она хорошо помнила те дни, но предпочитала не говорить о них. То были дни, когда лицо причиняло ей одни несчастья и контакт с пациентом, какой требовался при использовании офтальмоскопа, приводил ее в ужас. И с каким сарказмом Манделл предложил ей выбрать такую прическу, которая не мешала бы работе!

Рут продолжала рассказывать громким голосом, словно желая заглушить остальные звуки:

— Он собрал нас всех вокруг койки того старика и сообщил, что у больного отек и воспаление соска зрительного нерва. Каждой из нас при помощи офтальмоскопа надо было обследовать его правый глаз. Я помню все так хорошо, потому что была последней, а все, кто смотрел до меня, заявили, что четко видели отек и воспаление на дне глазного яблока. Но когда подошла моя очередь, я смотрела и смотрела, но ничего не увидела! Я помню, какой страх и ужас охватили меня. Я не имела права провалить курс «Студент в роли врача», ибо это отбросило бы меня на последнее место по успеваемости. Поэтому я встала и заявила, как и все, что видела отек и воспаление. Вот тогда Манделл устроил нам всем разнос. Оказалось, что мы обследовали стеклянный глаз!

Мики пристально смотрела на Рут. Знакомые симптомы возбуждения становились все отчетливее — невольное подергивание головы, рубленые слова, дрожащие руки, — и Мики охватила тревога. Возраставшее напряжение стало почти осязаемо, словно оно было живым существом. Для Рут оно таким и было — комок гнева и смятения разрастался внутри нее с каждой минутой.

— Прекрасные деньки, — сказала Рут. — Лучшие дни. Простые, никаких забот.