В июне осторожно удалили обезображенный участок тыльной части левой руки Сондры. Пока Сондра находилась под общим наркозом, Мики вырезала жесткую стянутую ткань, продезинфицировала участок плоти, немного похожий на блин, убедилась, что кровотечение остановилось, подняла руку и пришила лоскут с живота к открытой ране. Пока лоскут другим стебельком все еще был связан с животом, кожа и ткань получали достаточный приток крови, и начался волшебный процесс ее роста на новом месте. Затем Сондру заковали в гипсовую шину № 8, которая охватила ее грудь, правое плечо и всю левую руку.

Через неделю Мики прикрепила лабораторный зажим к оставшемуся стебельку лоскута и повторила ту же процедуру, ежедневно постепенно усиливая зажим. Пока зажим постепенно прерывал связь лоскута с животом, она изучила кусок кожи, опасаясь осложнений, — настал решающий момент, который приведет либо к успеху, либо к провалу.

Но лоскут оставался жизнеспособным. Руку Сондры освободили от живота, донорский участок брюшной полости закрыли, и руке предоставили возможность заживать самостоятельно.

Для правой руки использовался другой метод.

В то время как ее левую руку безжалостно оттянули назад, так что казалось, будто костяшки пальцев стараются коснуться тыльной части ладони, правую свернули внутрь, и она напоминала улитку. Требовалась серия операций, в ходе которых Мики постепенно срезала способные к сокращению мышцы с рубцовой ткани и освобождала пострадавшие нервы и сухожилия. Кожу для пересадки взяли с бедер Сондры, используя инструмент, похожий на плотницкий рубанок, и пересадили на обезображенные участки с утолщенной кожей. Постоянное накладывание шин держало руку в естественном положении и исключало возможность повторного сокращения.

Когда пересаженная на левой руке кожа окончательно зажила, Мики перешла к последней, решающей, фазе восстановления — пересадке сухожилий: она удаляла сухожилия с пальцев ног и пересаживала их на пальцы рук. С этим она справилась к концу августа, после чего руки Сондры на три недели заковали в шины. Шины предстояло снять сегодня днем.

— Арни знает? — спросила Мики, прерывая мысли Рут.

— Что я ходила в галерею? Не знаю. Надо полагать, Анджелина сказала ему, но, когда мы ехали в аэропорт, Арни виду не подал, что знает об этом.

— Как он отнесся к тому, что ты поехала ко мне?

Рут пожала плечами:

— Никак. Он только сказал, что присмотрит за девочками и мне нечего беспокоиться.

— Ему это не показалось странным? Ты вдруг ни с того ни с сего заявляешь, что на следующий день уезжаешь в Лос-Анджелес?

— Если и показалось, то он и бровью не повел.

— Ты ему сказала, сколько дней пробудешь здесь?

— Нет. Я сказала, что еду в гости. И он ничего не спросил.

Мики отвела взгляд от Рут и уставилась на неспокойный океан. Над головой в потоках воздуха парили чайки и нарушали тишину пляжа своими криками. Мики было печально. Вчера утром, когда Рут на такси подъехала к ее дому, произошла трогательная встреча трех подруг — они смеялись, плакали и вспоминали. Все заговорили разом, говорили о старом и новом, о том, как они выглядят, о том, что совсем не изменились, и о том, как сильно изменились. Последний раз Рут виделась с Мики шесть лет назад, когда та приехала в Сиэтл по поводу бесплодия, а с Сондрой — за два года до этого, на свадьбе Мики. А перед тем они расстались в колледже Кастильо четырнадцать лет назад, когда получили дипломы врачей.