Ларион Матвеевич встал, весьма польщенный тем, что довелось ему услышать.

— Не знаю, как и благодарить вас, князь, — произнес он с почтительностью и сугубою признательностью.

— Ад хонорес, капитан, ад хонорес, — проговорил Щербатов и, спохватившись, что собеседник его может не знать латыни, тут же и перевел: — Ради чести, единственно ради чести. — И с тем папку с листками отдал Лариону Матвеевичу.

После чего батюшка наклонил голову и обменялся с князем крепким, дружеским рукопожатием.

Щербатов проводил их до двери и, перед тем как расстаться, почтительно раскланялся.

Миша вышел с отцом на Невскую першпективу. День был все так же хорош. Отец и сын переглянулись и угадали, что идти домой им вовсе не хочется, а охота погулять еще.

Ларион Матвеевич улыбнулся и предложил:

— Пойдем к Александрову монастырю да и прогуляемся по бережку Невы, где предок наш Гаврила Олек–сич римлян сокрушал.

Миша ответил отцу благодарной улыбкой и спросил:

— А отчего это нынче князь с нами был столь любезен?

Батюшка усмехнулся:

— Когда в первый раз пришел я к нему, был я князю почти неведом, оттого и встретил он меня сообразно сему обстоятельству. Ну а ныне, когда знает он, с кем Дело имеет, то и поступает уже по–иному, согласно

новым знаниям своим: и бояре у нас в роду были, и окольничие, и царям, хотя бы Казанским, мы по крови родня. А главное — понял князь, что верою и правдой служат Голенищевы и Кутузовы России вот уже полтыщи лет и были всегда бранною десницей отечеству своему. Как было не поклониться этаким почтенным сюжетам!

7

И еще одну встречу Миша запомнил на всю жизнь. Произошла она осенью того же, 1755 года.

Батюшка вернулся из поездки на Урал, где велено было ему инспектировать крепости линий елецкой и оренбургской.

И как всегда бывало, когда после разлуки с детьми оказывался Ларион Матвеевич дома, брал он с собою Мишу и других детей и отправлялся на прогулку по городу, чтобы рассказать и объяснить нечто полезное и интересное.

Так и прежде ходили они за город, и отец показывал Мише водяные и ветряные мельницы и объяснял, как они устроены. Во время прогулок рассказывал он и о строительстве мостов и каналов, и об устройстве плотин и запруд, и о создании трактов и организации почтовой и ямской службы, и о многом ином, что относилось до инженерного дела, строительства и архитектуры.

На сей же раз Семен был болен, а девочек батюшка не взял, сказав, что ныне прогулка будет сугубо мужской.

День был ясный. На деревьях серебрилась паутина, листья отливали медью и золотом, на высоком, синем, резком для Петербурга по чистоте небосводе плыли белые облака, тоже редкие для осени, когда едва ли не каждый день стояли недвижно серые низкие тучи, цепляясь порой за шпиль собора Петра и Павла, что стоял в крепости на Заячьем острове.

Как и всегда в летние и погожие ранние осенние месяцы, Петербург являл собою огромную строительную площадку. Нелегко было поставить большой город, к тому же имперскую столицу, на болотах, песчаных отмелях и затопляемых и весною и осенью островах. И все же упорство и мастерство народа превозмогло все.

Отец и сын перешли по наплавному мосту на Васильевскии остров, а оттуда через узкую протоку — к крепости.

В это лето в Неве стояла высокая вода, и батюшка стал вспоминать о страшном наводнении 1724 года, коему сам он был свидетелем, а также и о еще более ужасном — 1715‑м, о чем ему доводилось лишь слышать от старожилов.

Тема эта не была для него отвлеченною материей — он строил каналы, кои главным образом предназначались для укрощения стихии, когда взбесившаяся Нева вырывается из берегов и пытается превратить Петербург в каменный град Китеж, как известно из легенды, утонувший в озере.