|
Работники комбината забыли простую истину, что в социалистическом обществе быт и работа неотделимы. У нас не должно быть людей с двойным дном, каким является Сысоев. Суд также не может пройти мимо крупного пробела в работе средней школы, учеником которой является Владимир Сысоев. Владимир неоднократно пропускал занятия, иногда приходил в класс с явными следами побоев. Однако ни дирекция школы, ни комсомольская организация не поинтересовались, чем это вызвано, не предприняли никаких попыток изменить это ненормальное, дикое для нашего времени положение, которое сложилось в семье Сысоева…»
Частное определение зачитано, но Анна Ивановна ещё держит перед собой листы бумаги. Потом она медленно складывает их и обращается к заседателям: – На сегодня вы свободны, товарищи. …На следующий день после суда Володя был выгнан отцом из дома и исчез из посёлка. – Он давно собирался убежать, – говорила Сысоева Анне Ивановне. – Да я не верила. А теперь, знать, придётся век одной доживать. – Ничего, отыщем. А то и сам вернётся, – утешала её Анна Ивановна. Но Володя не вернулся. А сведения о нем поступили много позднее – сведения о привлечении его к уголовной ответственности и о первой судимости…
Вечерело. Володя шёл по безлюдным в этот час улицам посёлка. Последние события смяли его. Что делать? Перед глазами мелькало застывшее от горя лицо матери, пьяный отец… В смерть Дины не верилось. Казалось, что вот сейчас появится её сухонькая фигурка, послышится глухой кашель… Да, больше дома делать нечего. Надо уходить… Но куда? К кому? Он прошёл мимо нового здания клуба, от которого ещё пахло сосной и свежей краской. Возле клуба толпились люди. Слышался смех. Продавали билеты на последний сеанс. Володя зябко передёрнул плечами. Холодно. Осень. Мать уже второй год собиралась подшить к пальто ватин. Но не было денег, отец все пропивал. Может, зайти в клуб? В фойе было тепло. По запотевшим стёклам медленно, словно нехотя, скатывались капли. Володя рассеянно прошёлся вдоль вывешенных на стене картин местных художников-любителей. «Бурелом», «На делянке», «Охотники», «Стройка»… – Володя, ты что, в кино собрался? За его спиной стоял сосед по дому, мастер Нихренского лесопункта Нуриманов. Узкие, слегка раскосые глаза глядели мягко и доброжелательно. – Да нет, так… – Денег нет? – Да нет, просто так, не хочется… – Эх ты, такалка! Идём, проводишь меня на станцию. Дочка сегодня из Москвы приезжает. Помнишь Любу? Когда она уехала, тебе, по-моему, лет шесть было, немудрёно и забыть. Они вышли из клуба и не торопясь направились к станции. До прихода поезда оставалось ещё минут сорок. Знает ли Нуриманов, что произошло? Нет, он ведь два месяца отсутствовал, да и приехал, наверное, только что. Утром его не было. Володе Николай Ахметович нравился. Между ними всегда существовало то взаимное чувство симпатии, которое иногда внезапно возникает даже между малознакомыми людьми. Большой, с грузными плечами, такими грузными, что, казалось, они тянут его к земле, Нуриманов был молчалив и спокоен. К Сысоевым он обычно не заходил. Но когда отец Володи напивался пьяным и начинал буянить, Вера Николаевна бежала к Нуриманову. Заставала она его редко: Нуриманов неделями жил у себя в комнатке на лесопункте. Но если он оказывался дома, то всегда приходил. Сжимал своими сильными пальцами плечи Сысоева и коротко бросал: «Выпил – спать. Ну!» И странно: Сысоев сразу же затихал и, вполголоса бормоча ругательства и угрозы, уходил к себе. Жена Нуриманова умерла давно, во время родов, оставив ему дочь Любу. |
