Так дело «Об исчезновении мальчика Виталия Пухова» превратилось в уголовное дело по обвинению его отца…

Областной суд приговорил Пухова к лишению свободы. Виталик был оставлен у Шухриных. Впрочем, теперь его звать не Виталий, а Евгений. Евгений Шухрин. Ни своего прежнего имени, ни своих прежних родителей он не знает.

Советский закон о браке и семье обеспечивает тайну усыновления. Разглашение этой тайны нарушает моральные интересы как усыновлённого, так и усыновителя, нарушает их душевное спокойствие. Вот почему и мы в своём повествовании тоже изменили имена и фамилии.

ПОБЕГ

Анатолий Мясников был рецидивистом. Озлобленный, колючий, с едким юморком, Толик Самурай на допросах держался вызывающе, с характерной бравадой бывалого вора, которого ничем не удивишь и у которого ничего не выпытаешь. Впрочем, Фролов и не стремился получить от него какие-либо сведения: все участники шайки, кроме Мясникова, сознались и полностью изобличили своего главаря. Да и сам он отрицал очевидное только из самолюбия. Тем не менее беседы следователя с Мясниковым длились подолгу. Это был опор двух людей, по-разному понимающих жизнь. Каждый из них был уверен в своей правоте, верил в свою правду. Только за Мясниковым стояла группа таких же отщепенцев, как он сам, а за Фроловым – общество.

Но Мясников не сдавал своих позиций. И присутствовавший как-то на допросе майор Николаев, старый приятель Фролова по работе («Мы с ним в одной упряжке лет пять были», – говорил Николай Николаевич), добродушно усмехнувшись, сказал:

– Идеалист ты, Николай Николаевич. Думаешь, не понимаю, куда тянешь? Таких, как Мясников, я частенько встречал, – отбросы, их только могила исправит. Не сделаешь из него человека, не тот материал.

– Из одной и той же глины и Аполлона, и базарного петушка лепят, – отшутился Фролов.

– Ну что ж, «лепи»… Вольному воля.

– А я не по своей воле леплю, – сказал Николай Николаевич.

– По директиве?

– Точно. Мне такую директиву персонально Александр Васильевич Чернов дал. Не слышал про Чернова? Как-нибудь расскажу.

Следствие продолжалось два месяца. А затем дело было передано в суд, который приговорил Мясникова, как организатора шайки, к десяти годам лишения свободы.

Суд – пересыльная тюрьма – исправительно-трудовая колония. Таков путь, который проходит каждый осуждённый. Тюрьма – это каменные стены, решётчатое окошко с козырьком, вынужденное безделье, короткие прогулки.

В колонии все иначе. Это посёлок. Аккуратные домики, ровные линейки дорожек, клуб, столовая, школа. Летом – клумбы, спортивная площадка. О том, что это исправительно-трудовая колония, свидетельствуют только высокие дощатые заборы с колючей проволокой поверху да четырехугольные вышки с вооружёнными охранниками.

И все же в тюрьме человек не чувствует такой подавленности. Надежда на успех кассационной жалобы, многочисленные нити, которые ещё связывают с внешним миром, – все это не даёт возможности по-настоящему осознать своё положение, трезво оценить его. Но вот тюрьму сменяет колония. Кассационная жалоба отклонена, друзья остались там, на свободе, у них своя жизнь. Человек отгорожен от всех своих прежних интересов и связей. Он это не только понимает разумом, но и ощущает во всем – в крупном и мелочах. И тогда накатывается тоска, мутная, безысходная. Её в одинаковой степени ощущает и новичок, и тот, кто не раз оказывался за колючей проволокой. И в письме, которое получил Фролов от Мясникова из колонии, через привычную браваду проглядывала тоска. Николай Николаевич ответил, потом послал книги. Между следователем и заключённым завязалась переписка. В письмах Фролова не было прямолинейных назиданий, прописных истин, но в них чувствовалась заинтересованность в судьбе человека, убеждённость, вера, что Мясников станет другим.