Когда я впервые к ней пришла, она энергично потрясла мою руку и поправила сползшие с переносицы толстые очки в черной оправе.

— Что при поступлении в больницу хочет видеть любой пациент? — разъясняла мне она. — Вовсе не бессмысленные цветные пятна. Он хочет видеть людей. — Она наклонилась вперед и вцепилась в мои плечи. — Он хочет видеть тех, кто выжил и выздоровел. Он хочет видеть жизнь.

Она встала и обошла вокруг меня.

— Конечно же, за вами останется последнее слово относительно выбора и размещения работ, — спохватилась она. — Кроме того, мы оплатим ваш труд.

Деньги. За глупые картинки, которые я рисовала, чтобы привлечь к себе внимание Николаса, мне еще и денег дадут! Мои наброски будут висеть на стенах Масс-Дженерал и напоминать Николасу обо мне, даже когда меня не будет рядом.

Я улыбнулась Нэнси.

— Когда приступим?

Спустя три дня мы уже были заняты организацией выставки. Нэнси подходит к стене и меняет местами портреты мистера Кассельбаума и Макса.

— Как мне нравится это соседство юности и старости, — вздыхает она. — Осень и весна! Как это чудесно!

В дальнем конце выставки, возле стола администратора, на стене висит небольшая белая табличка с надписью «ПЕЙДЖ ПРЕСКОТТ, ВОЛОНТЕР». Никаких биографических данных, ничего о Николасе или Максе, и мне это приятно. От этого возникает ощущение, будто у меня вообще нет никакой истории, как будто я только что возникла из ниоткуда и сразу попала в свет прожекторов.

— Так, так… Главное, правильно все расположить! — кричит Нэнси, стискивая мою руку.

Мы в коридоре одни, не считая двух рабочих с лестницами и кусачками. Ни один из рабочих почти не говорит по-английски. Поэтому я не знаю, к кому сейчас обращается Нэнси. Она тащит меня в сторону и, сияя, показывает на стену.

— Та-дам! — восклицает она, хотя мгновение назад все было точно так же, как и сейчас.

— Какая прелесть! — говорю я, потому что именно этого от меня ожидают.

Нэнси радостно улыбается.

— Загляните ко мне завтра, — просит она. — Мы подумываем о полной замене наших бланков, и если вы еще и надписи умеете делать…

Неоконченная фраза повисает в воздухе. Впрочем, и так все ясно.

Она исчезает в лифте, прихватив с собой и рабочих, и лестницы, а я остаюсь стоять посреди коридора, изучая плоды своего труда. Это первая выставка в моей жизни. И у меня действительно все получилось! У меня в груди бурлит гордость за свой успех. Я иду вдоль коридора, касаясь каждого рисунка. От каждого из них я получаю заряд радости, взамен оставляя благодарность.

Однажды ночью, когда в доме темно, как в лесу, я иду в библиотеку, чтобы позвонить маме. Проходя мимо комнаты Астрид и Роберта, я слышу, что они занимаются любовью. Это должно меня смутить, но мне почему-то становится страшно. Добравшись до библиотеки, я сажусь в любимое кресло Роберта и, как бесценный трофей, держу в руках тяжелый телефонный аппарат.

— Я забыла тебе кое-что сказать, — говорю я, когда мама снимает трубку. — Мы назвали ребенка в твою честь.

На другом конце провода слышится облегченный вздох.

— Так, значит, ты все-таки со мной разговариваешь. Где ты сейчас? — после секундной паузы добавляет она.

— Пока я живу у родителей Николаса, — отвечаю я. — Ты оказалась права. Меня не приняли обратно.

— Лучше бы я ошиблась, — отзывается мама.

На самом деле мне не хотелось ей звонить, но я ничего не смогла с собой поделать. Теперь, когда я ее нашла, я отчаянно в ней нуждалась. Я хотела рассказать ей о Николасе. Я хотела пожаловаться на то, что он решил со мной развестись. Мне нужен был ее совет.