— Я теперь работаю волонтером в больнице, — с гордостью сообщаю я маме. — Я всегда нахожусь там, где Николас, а это ближе, чем его собственная тень.

Мама молчит, обдумывая мои слова.

— Случаются и более странные вещи, — наконец отвечает она.

Макс просыпается с криком, поджав колени к груди. Когда я начинаю гладить ему животик, он кричит еще громче. Возможно, ему хочется отрыгнуть, предполагаю я, но, судя по всему, проблема в чем-то другом. Я начинаю ходить по комнате, прижав его к плечу.

— Что случилось? — спрашивает Астрид, заглядывая в дверь.

— Я не знаю, — говорю я и, к моему удивлению, эти слова не ввергают меня в панику. Я почему-то уверена, что все уладится. — Возможно, у него просто пучит животик.

Макс напрягается, и его личико краснеет. Он всегда так делает, когда ему хочется облегчиться.

— Ага, — улыбаюсь я, — ты решил преподнести мне подарок?

Я выжидаю, пока, судя по его лицу, он перестает дуться, а затем снимаю с него штанишки и меняю подгузник. Но в нем ничего нет. То есть вообще ничего.

— Ты меня обманул, — укоризненно говорю я, и он улыбается.

Я снова надеваю на Макса подгузник и усаживаю его на пол, где он тут же тянется к игрушкам. Время от времени он дуется и краснеет. Похоже, у него запор.

— Позавтракаем черносливом? — предлагаю я. — Это тебе поможет.

Несколько минут Макс тихонько возится с игрушками, но потом я замечаю, что на самом деле он не обращает на них внимания. Он безразлично смотрит куда-то вдаль. Его глаза потускнели, и в них уже не светится неуемное любопытство. Он слегка покачивается, и мне кажется, что он вот-вот упадет. Озабоченно нахмурясь, я щекочу ему животик и ожидаю привычного отклика, который наступает на секунду или две позже обычного.

«Он сам на себя не похож», — думаю я, хотя мне не удается понять, что с ним. Я решаю, что за ним надо понаблюдать. Я ласково поглаживаю его ручки и ощущаю взволнованный трепет где-то в груди. «Я знаю своего сына, — радостно говорю я себе. — Я его настолько хорошо знаю, что способна заметить малейшие изменения в его поведении».

— Прости, что я так долго не звонила, — говорю я отцу. — У меня тут сплошная неразбериха. Совсем замоталась.

— Ты была моей целых тринадцать лет, девочка, — смеется отец. — Думаю, твоя мама заслужила три месяца.

Я отсылала отцу открытки из Северной Каролины. Так же, как и Максу. Я рассказывала ему о Донеголе, о волнующихся полях ржи. Я рассказывала ему обо всем, что можно было уместить на открытке размером три с половиной на пять с половиной дюймов, не упоминая при этом маму.

— Я слышал, что ты спишь с врагом, — говорит отец, и я вздрагиваю, решив, что он имеет в виду Николаса.

Мне хватает секунды, чтобы сообразить, что на самом деле он намекает на Прескоттов.

Я смотрю на яйцо Фаберже на каминной полке, на карабин времен гражданской войны над камином.

— Нужда сведет человека с кем угодно, — пожав плечами, откликаюсь я.

Я обматываю телефонный шнур вокруг щиколоток, пытаясь нащупать безопасную тему для разговора. Сказать хочется так много, что я молчу.

— Кстати, о слухах, — сделав глубокий вдох, начинаю я. — Я слышала, что тебе позвонила мама.

— Ага.

Я застываю с открытым от удивления ртом.

— Это и все? Ага? Прошел двадцать один год, и это все, что ты можешь мне сказать?

— Я ожидал этого звонка, — говорит отец. — Я подумал, что раз уж тебе посчастливилось ее найти, то рано или поздно она ответит любезностью на любезность.