Когда Николас оперировал едва знакомого человека, жизнь и смерть превращались в абстрактные понятия. Если пациент умирал на столе, Николас огорчался, но не принимал это близко к сердцу. Он не имел на это права. Врачи быстро усваивают простую истину: смерть — это всего лишь часть жизни. Но родители этого знать не обязаны.

Каковы шансы на выживание шестимесячного младенца, подвергшегося операции на кишечнике? Николас роется в памяти, но там нет таких данных. А ведь он даже не знаком с врачом, который сейчас занимается его сыном. Более того, он никогда о нем не слышал. Николасу вдруг приходит в голову, что его жизнь, как и жизнь всех остальных хирургов, — это сплошная ложь. Хирург не Бог, и он не всесилен. Он вообще не способен создать жизнь. Он может ее только поддерживать. Но даже этим руководит Его Величество Случай.

Николас смотрит на Пейдж. «Она сделала то, что мне не под силу, — думает он. — Она дала жизнь человеку».

Пейдж ставит стаканчик и вскакивает на ноги.

— Пойду выпью еще кофе, — заявляет она.

— Но ты и к этому не прикоснулась, — удивляется Николас.

Пейдж скрещивает руки на груди, обхватив себя за плечи. Ее ногти оставляют на коже красные рубцы, которых она даже не замечает.

— Он холодный, — отвечает она. — Слишком холодный.

Мимо проходит группа медсестер. Они одеты в простую белую униформу, но с их голов свешиваются пушистые войлочные уши, а лица раскрашены, как кроличьи мордочки. Они останавливаются и что-то спрашивают у черта. Скорее всего, это врач, а его красный плащ наброшен поверх голубого операционного костюма. У него раздвоенный хвост и блестящая бородка клинышком. Пейдж переводит взгляд на Николаса, и на мгновение ему кажется, что он сходит с ума. Потом он вспоминает, что сегодня Хэллоуин.

— Они оделись в карнавальные костюмы, чтобы развеселить детишек, — поясняет он.

«Таких, как Макс», — думает он, но вслух этого не произносит.

Пейдж пытается улыбнуться, но у нее приподнимается только одна сторона рта.

— Итак, кофе, — говорит она, но не двигается с места.

И вдруг начинает медленно сползать, причем сверху вниз. Сначала поникает ее голова, потом плечи, потом она опускает лицо в руки. Когда у нее подкашиваются колени, Николас уже готов ее подхватить. Он осторожно усаживает ее на жесткий пластиковый стул.

— Это я во всем виновата, — шепчет она.

— Ты тут ни при чем, — говорит Николас. — Это может случиться с любым ребенком.

Пейдж его, похоже, не слышит.

— Это самый верный способ расквитаться, — продолжает бормотать она. — Но лучше бы Он поразил меня.

— Кто? — раздраженно спрашивает Николас.

Быть может, он не все знает? Быть может, им действительно есть на кого свалить вину?

— О ком ты говоришь? — повторяет он.

Пейдж смотрит на него как на умалишенного.

— О Боге, — отвечает она.

Когда Николас увидел кровь в подгузнике Макса, у него не было времени на раздумья. Он завернул Макса в одеяло и выскочил из дома, забыв и сумку с подгузниками, и бумажник. Но вместо того, чтобы помчаться прямиком в больницу, он заехал за Пейдж. Он сделал это интуитивно, потому что в такой ситуации уже не имело значения, почему она от него ушла, равно как и почему она вернулась. Не имело значения, что целых восемь лет она хранила в тайне то, что, по его мнению, он имел полное право знать. А имело значение только то, что она мать Макса. В этом заключалась их правда, и это было отправной точкой для их воссоединения. Что бы там ни произошло в прошлом, между ними существует и всегда будет существовать эта связь.

Если Макс поправится.

Николас смотрит на Пейдж. Она тихо всхлипывает в прижатые к лицу ладони, и он понимает: от успеха этой операции зависит очень многое.