— Я сам поменяю эту чертову воду! — рявкает он. — Отстань от меня наконец!

Она держится обеими руками за косяк двери. Ее волосы уже начинают высвобождаться из плена косы. Ее форма ей слишком велика, она развевается вокруг талии и опускается чуть ли не до щиколоток.

— Я хотела тебе сказать… — говорит Пейдж. — Мне кажется, Макс заболел.

Николас смеется, но его смех скорее напоминает фырканье.

— Ну конечно, — кивает он, — ты же у нас специалист.

Пейдж понижает голос и выглядывает в коридор, чтобы убедиться, что рядом никого нет.

— У него запор, — продолжает она. — И сегодня утром он два раза вырвал.

— Ты давала ему шпинат? — усмехается Николас.

Пейдж кивает.

— У него аллергия на шпинат.

— Но сыпи не было, — не сдается Пейдж. — И дело не только в этом. Он все время капризничает и совершенно не похож на себя.

Николас качает головой и делает шаг к пациенту. Ему очень не хочется этого признавать, но, стоя в дверном проеме с распростертыми, как на распятии, руками, Пейдж и в самом деле очень похожа на ангела.

— Не похож на себя, — повторяет Николас. — Ты-то откуда знаешь?

Глава 40

Когда вечером Астрид возвращает Макса Николасу, с ним по-прежнему что-то не так. Он целый день капризничал и плакал.

— Я думаю, волноваться не стоит, — говорит мне Астрид. — У него и раньше часто болел животик.

Но меня беспокоит не плач Макса, а его потухшие глаза.

Я стою на лестнице, когда Николас забирает Макса. Он перебрасывает через плечо сумку с его любимыми игрушками и, полностью игнорируя меня, направляется к двери. Положив руку на дверную ручку, он оборачивается.

— Тебе может понадобиться хороший адвокат, — говорит он. — Я встречаюсь со своим завтра.

У меня подкашиваются ноги, и я судорожно хватаюсь за перила. Мне кажется, что меня ударили в живот. Но не его слова причиняют мне невыносимую боль, а осознание того, что я опоздала. Я могу бежать по кругу, пока не упаду от изнеможения, но мне уже ничего не удастся изменить.

С трудом передвигая ноги, я поднимаюсь по лестнице и бреду в свою комнату. Астрид окликает меня, но я ее не слушаю. «Позвонить отцу?» — думаю я. Но он прочитает мне лекцию о необходимости покориться Божьей воле, что меня нисколько не утешит. Что, если меня не устраивает Божья воля? Что, если я настроена бороться до конца?

Я делаю то, что делаю всегда, когда мне больно. Я рисую. Я беру альбом и рисую на одной и той же странице, пока все нарисованное не сливается в отвратительный черный узел. Я переворачиваю страницу и начинаю все сначала. Я рисую до тех пор, пока ярость не начинает оставлять меня, сквозь мои пальцы просачиваясь на бумагу. Когда мне больше не кажется, что меня что-то заживо пожирает изнутри, я откладываю угольный карандаш и берусь за пастели.

Я редко пользуюсь пастелями, потому что я левша и вечно измазываюсь так, что моя рука как будто покрыта кровоподтеками. Но сейчас мне нужны цвета, а кроме пастелей больше ничего нет. Я понимаю, что рисую Дехтире, мать Кухулина, и это кажется логичным после размышлений об отце и прихотях богов. Ее длинные ярко-синие одежды развеваются вокруг обутых в сандалии ног, а сверкающие волосы как будто летят за ней вдогонку. Я рисую ее в воздухе, где-то между небом и землей. Одна рука тянется вниз, к мужчине, силуэт которого отчетливо виден на фоне земли, а вторая устремлена вверх, к Лугу, могущественному богу солнца. Я заставляю ее пальцы коснуться пальцев ожидающего ее внизу супруга. В это же мгновение меня как будто бьет током и подбрасывает на постели. Я удлиняю ее вторую руку, и ее тело разворачивается и изгибается в попытке дотянуться до небес.