Когда на вопрос Юноны, читала ли Рут дневники Келли, она утвердительно кивает, Роза переводит взгляд с дочери на гостью и отставляет бокал в сторону.

– Девушки иногда лгут, – тихо говорит она.

– Мужчины тоже, – парирует Юнона.

– Твой отец… – начинает Роза, но Юнона не дает ей договорить.

– Да, да. Я уже это слышала, мама. Папа – взрослый. Долбаный взрослый мужчина. Не важно, что ты думаешь о Келли.

– Я иду спать, – внезапно объявляет Роза, и Рут не успевает спросить, что же она все-таки думает о Келли Паркер.

Когда Роза выходит из кухни, Юнона строит гримасу матери в спину.

– Зачем было вас приглашать, если она не собирается ничего рассказывать? Как же это на нее похоже.

Рут не имеет представления, похоже это на Розу Малвэйни или нет. Ей остается только пожать плечами и предложить разойтись до утра. Соблазн продолжить разговор с Юноной велик, но она с ним борется. Несмотря на вызывающее поведение, это всего лишь ребенок; учитывая юный возраст девицы, выуживание из нее информации, да еще и под выдуманным предлогом, с точки зрения этики дело сомнительное, и это в лучшем случае. В худшем – откровенное коварство.

– Вы хотя бы знаете, где будете спать? – спрашивает Юнона, раздосадованная тем, что от нее отмахнулись во второй раз. – Между прочим, ваши вещи, Рут, стоят у меня в комнате.

Рут уже открывает рот, чтобы согласиться переночевать на кушетке, когда Юнона вздыхает.

– Ладно, спите там. А я посплю в кровати Минни. На ней все равно мой старый матрас. – Еще один вздох. – Нового тут вообще почти ничего нет, как вы, наверное, заметили.

Через несколько минут Рут лежит в односпальной кровати Юноны, свежая, мягкая простыня пролегла между ее кожей и ворохом тяжелых, грубых одеял. Ей приятно их тепло и колючесть: на улице практически мороз, а центрального отопления в доме, как видно, нет. Ежась от холода, Рут выключает прикроватную лампу. Комната мгновенно погружается в густую, насыщенную темноту. Такое чувство, что ее можно зачерпнуть в ладонь. Когда Рут пробует это проделать, пальцы не встречают в воздухе сопротивления. Она почти не может разглядеть собственные руки и ноги, остальная же комната Юноны просто растворилась в черноте. Плакат с изображением бунтаря на площади Тяньаньмэнь, в одиночку сдерживающего колонну танков. Цитата в рамочке, автора которой Рут так и не вспомнила; какой-то призыв рисковать, невзирая на мнения. Стопка книг в углу – шаткая башенка из летнего чтива и минимум пяти томов, как говорится, обязательных к прочтению на протяжении жизни. Обычная комната подростка, думает Рут, хотя и без характерных признаков – нелепых фотографий друзей и разносортных сувениров, посредством которых так часто утверждаются активно формирующиеся личности. В этой комнате Юнона оставила очень мало своих следов.

Рут размышляет о неожиданно появившейся героине этого вечера. Не то чтобы она никогда не задумывалась о потомках таких людей, как Питер Малвэйни. Она перечитала и пересмотрела массу интервью со взрослыми детьми, которые пытаются разобраться с грехами отцов-убийц. Их боль всегда очевидна, сколько бы времени ни прошло. Рут рада, что не стала выпытывать у Юноны подробности. По милости отца девочке приходится нести тяжкое бремя.

Как бы то ни было, стоит попытаться защитить Юнону Малвэйни. Рут обещает себе прикладывать больше усилий в этом направлении. А затем – наверное, из-за усталости от длительного перелета – вдруг вспоминает о Гейбе. На мгновение в темноте, как маячок, вспыхивают глаза, похожие на стеклышки из моря, она поворачивается на бок и погружается в сон, не обещающий сновидений.

За окном жалобно ухает о своих горестях печальная птица. На прикроватной тумбочке поблескивают спирали Гидеонова трискелиона, с которыми не в силах совладать темнота.