— Здесь ты в безопасности, Дэннис, — мягко сказала она. — Я хочу, чтобы ты это знал. Ты можешь прийти ко мне и рассказать все, что хочешь, все-все. Я не стану на тебя злиться. Я не стану тебя наказывать. Я только выслушаю, а потом мы вместе подумаем, что можно сделать.

Его рыдания стихли и перешли в икание и сопение. Он вытер нос рукавом своего грязного свитера. Теперь ему было не по себе. В одиннадцать лет — он был годом старше всех остальных ее подопечных — он уже скатывался в эту непонятную ему пропасть между детством и отрочеством, в запутанные, сложные чувства.

— Все в порядке, — успокоила его Энн. — Все останется между нами. Если кто-нибудь спросит тебя, что тут было, когда остальные выходили, скажи, что я накричала на тебя и задала кучу домашней работы. Это похоже на план?

Он не посмотрел на нее, но кивнул. Энн поднялась и задвинула стул за парту Коди.

— Ну и хорошо. А теперь иди в туалет и умойся, а потом на обед.

Его агрессию как рукой сняло. Он сунул свою тетрадь назад в парту и ушел.

Пока она оставит все как есть, решила Энн, наблюдая, как он выходит. Не будет форсировать события. Может быть, он обо всем подумает, решит довериться ей и выдаст всю историю, когда будет готов.

Или это великий план, или она просто трусиха. Она точно не знала. Что, если у нее ничего не вышло, если он ничего не скажет ей в следующий раз, когда отец изобьет его за что-то?

Она хотела, чтобы Мендес ответил на ее звонки. Тогда он мог бы заняться Фрэнком Фарманом, а она умыла бы руки.

Опомнившись, она посмотрела на парту Дэнниса. Ее охватило чувство вины, но она подняла крышку парты и заглянула в тетрадь Дэнниса, все еще открытую на последней странице, на которой он рисовал.

Бумага была закапана слезами, чернила немного размазались на рисунках, похожих на толстые зловещие молнии. Когда она перевернула страницу назад, над которой он трудился все утро, кровь застыла у нее в жилах.

Своей детской рукой он изрисовал почти всю страницу голыми женщинами, в грудь которых воткнуты ножи.

Глава двадцать шестая

— Расскажи мне о заме Фармане, — попросил Винс у Мендеса прежде, чем тот начнет спрашивать о его здоровье.

Они миновали площадь и подошли к машине, припаркованной под тенью дуба. Винс сел и открыл окно, чтобы вдыхать свежий воздух и наслаждаться ароматами Калифорнии.

— Упрямый осел, старая школа, — сказал Мендес.

— У тебя наметанный глаз — схватываешь очевидное на лету. Я, как только он появился, уже мог сказать, что вы с ним проводите не очень много времени за боулингом и пивом. Я хочу знать, что это за человек.

— Служил в армии. Был во Вьетнаме. Работает тут чуть дольше меня. Диксон достал его из окружного офиса в Лос-Анджелесе.

— Значит, бывшие сослуживцы.

— Типа того.

— Если Диксон взял его сюда, он должен быть хорошим копом.

— Ну да. Задницу умеет лизать. Хотя он упрямый. Если превысишь скорость на две мили, он тебя догонит и выпишет штраф. Никакой пощады. Повернут на правилах. Повернут на форме.

— Несгибаемый.

— Как член.

Мендес завел машину и включил кондиционер.

— Я ему не нравлюсь, — признался Мендес. — Он считает меня хреном, который защищает инициативу равноправия подходов, неизвестно откуда пробившимся наверх пищевой цепи только потому, что я поднимался туда не у него на глазах. И — хоть нет нужды говорить — ты ему тоже не нравишься.

— Это я понял, — сказал Винс. — Ничего нового. В любом управлении есть свой Фрэнк Фарман. А в некоторых вообще сплошные Фарманы.