Наконец, мне надоело, я распылил молнии и вдохнул полной грудью пахнущий озоном воздух.

— Че ты лыбишься-то? Накрыло, поди? — скривился Лискин. — Небось радуешься и не знаешь, сколько магов с ума посходили от такого. История знает много таких случаев.

Он дернул бороду, задумался, а потом продолжил.

— Когда очень долго нет силы, а потом она резко появляется, приходит ощущение невероятного могущества. Будто все подвластно. Маг начинает швырять заклинания направо и налево, совершенно не думая о своем разуме и душе. Но наши тела могут пропустить через себя только определенный объем магии. Кто-то больше, кто-то меньше. А если постоянно использовать силу, что будет? Подумай.

— Тело изнашивается?

— И тело, и разум. Это как сотню раз согнуть гвоздь. Сломается. Также и мы. Нужны постоянные тренировки для укрепления этого, — он показал на всего себя, — сосуда для магии.

У меня на мгновение возникло чувство, что Лискин сейчас говорил о себе.

— И что ощущает такой маг? Когда наступает перерасход?

— Сначала легкую тоску, — с грустью сказал он. — Будто любимая бросила. Это истончаются магические потоки в теле. А потом внутри поселяется сосущая пустота, которую ничем не заглушить.

— И как вы справились? — вырвалось у меня.

— Пил, конечно. Много! Много пил!

— И магия вернулась? — спросил и прикусил язык.

— Очень глупый вопрос, не находишь? — угрюмо бросил он.

— Георгий, я давно хочу вас спросить, — ошалев от собственной смелости, сказал я.

— Ну?

— А вы ведь знаете, кто я?

— Тот, кто оставил на меня жалобу, — оскалился он в ответ.

— Нет, я не о том, — смутился я. — Я про своих родителей. Точнее, про матушку.

Лискин переменился в лице. В его глазах мелькнула боль, но тут же пропала, уступив место злости.

— Конечно, знаю. Еще бы не знал! Вереховцев! — выплюнул он и вскочил с табурета, отчего тот грохнулся на пол. — Зачем ты меня об этом спрашиваешь?!

— Понять хочу, — спокойно ответил я. — Почему вы ко мне так относитесь. Это личная неприязнь или вы просто такой редкостный гад.

Лискин расхохотался. Иногда меня искренне поражало, как быстро меняется его настроение.

— А если я скажу, что именно гад?

— Я не поверю. Матушка отзывалась о вас, как о достойном человеке.

— Ох, видела бы она меня сейчас, — он поднял табурет, но садиться не стал. — Тогда, может, и был. А сейчас... Не знаю.

— Так что тогда произошло?

Мне действительно было любопытно. Лискин долго не отвечал, пальцем рисуя что-то на столешнице. Каждая линия тут же вспыхивала искрами. Я глянул на узор и удивленно узнал в нем символ из ритуального зала. Кажется, это был Рэн — разум.

— Так сразу и не объяснишь, — вздохнул он. — Когда отца обвинили в государственной измене, наша семья была вынуждена прятаться ото всех. Светское общество, оно, знаешь ли такое. Едва тень на имя, сразу все связи обрывают. Да, потом через суд отца оправдали, но чего уж там. Мария уже выскочила замуж за Вереховцева. А я пошел в армию. Там боевые маги всегда в цене. Брали всех подряд. А уж княжеского сына, пусть и предателя, чуть с руками не оторвали. Побывал в разных местах. Опыта набрался так, что тошно было. А там и кончилось все, оставив мне на память медальку и шрам во всю грудь.

Я кивнул и ожидая продолжения.

— Мотался по стране, нигде не задерживаясь, — выдохнул он.

— И магия? Когда она пропала?

— Ох и морда ты любопытная, — беззлобно сказал он.